Умер протоиерей Николай Агафонов

Умер протоиерей Николай Агафонов

На 65-м году жизни после продолжительной болезни скончался известный православный писатель, клирик Самарской епархии протоиерей Николай Агафонов.

“Сегодня в 15.00 во время соборования отошел ко Господу большой русский писатель протоиерей Николай Агафонов. Имел счастье знать батюшку лично и испытал радость общения с ним… Прошу молитв о упокоении его светлой души!” – написал на своей странице в Facebook главный редактор интернет-журнала “Живое слово” Фазиль Ирзабеков.

О смерти отца Николая сообщил также протоиерей Александр Авдюгин.

“Только что узнал печальную новость: после тяжелой болезни скончался замечательный пастырь, писатель, протоиерей Николай Агафонов. Господи, упокой его в селениях Своих. Книги отца Николая для многих из читающих православных являются не только интересными повествованиями, с динамичным сюжетом, они все христоцентричны, пронизаны глубокой верой в Творца и в Его высшее создание – человека. Царство Небесное доброму батюшке…” – написал он.

Протоиерей Николай Агафонов родился в 1955 году в Пермской области. С 1977 года – диакон, с 1979-го — священник. Служил в Саратовской области, в Волгограде, затем – в Самаре. Окончил Московскую духовную семинарию и Санкт-Петербургскую духовную академию, после которой был назначен ректором Саратовской духовной семинарии.

С 1997 года руководил в Волгоградской епархии миссионерским отделом и построил две плавучие миссионерские церкви, за что был награжден орденом святителя Иннокентия III степени.

Член Союза писателей России, автор многих произведений — рассказов, повестей, романов. Лауреат Патриаршей премии по литературе 2014 года.

Источник: https://www.pravmir.ru/umer-protoierej-nikolaj-agafonov/

Предлагаем несколько произведений отца Николая

Первая встреча

Посвящается ученикам шестых классов школы № 10 г. Ногинска Московской области

Как-то раз после службы меня позвал настоятель. Я быстро собрал ноты в папки и, спустившись в храм, прошел в алтарь. Отец настоятель, благословив меня, сказал:

— Сегодня, Алексей Павлович, тебе надлежит потрудиться на ниве просвещения.

— Как это? — не понял я.

— Да очень просто, пойдешь в четвертую школу и проведешь там беседу с учениками шестых классов. Меня просила директор, но сегодня мне что-то нездоровится.

После этого я совсем растерялся.

— Как же я буду с ними беседовать? Это для вас, отец Евгений, просто. А для меня проще самую сложную четырехголосную партитуру переложить на трехголосную, чем провести беседу со школьниками. Они ведь ждут вас, я даже не священник. Может быть, мне с ними урок пения провести?

— Пение у них есть кому преподавать, а вот дать понятие о вере некому. Семинарию духовную ты закончил, так что, думаю, прекрасно справишься. Расскажи им что-нибудь из Священной истории.

— А что, например? — поинтересовался я.

Настоятель на минуту задумался, а потом, широко улыбнувшись, сказал:

— Расскажи им, как Давид поразил Голиафа из пращи.

Сказав это, настоятель, уже не сдерживаясь, стал прямо-таки сотрясаться от смеха. Меня всегда удивлял его смех. Смеялся он как-то молча, но при этом весь трясся, будто в нем начинала работать невидимая пружина. Теперь же, глядя на смеющегося настоятеля, я с недоумением размышлял: что же может быть смешного в убийстве, хотя бы и Голиафа. Наконец пружина внутри настоятеля стала ослабевать, и вскоре тряска совсем прекратилась. Он достал из кармана скомканный носовой платочек и стал вытирать им выступившие на глазах слезы. Видя мое недоумение, он пояснил:

— Да я, Алексей Павлович, вспомнил, как сам в первый раз попал в школу на беседу с учениками. Прихожу в класс, они смотрят на меня, оробели. Наверное, никогда настоящего священника так близко не видели. Я сам растерялся. С чего, думаю, начинать? Ну не мастер я рассказывать, и все тут. Стал им что-то о вере говорить, уж не помню что, но только вижу — заскучали мои ученики. Даже завуч, сидевшая в классе, тоже стала позевывать, а потом, сославшись на какое-то срочное дело, ушла из класса. Ученики же всем своим видом показывают, как им неинтересно меня слушать: кто уронил голову и дремлет, кто переговаривается. Кто-то жвачку жует, со скучающим видом глядя в окно. Некоторые даже бумажными шариками стали исподтишка пуляться друг в друга. Тогда я решил сменить тему и рассказать, как Давид Голиафа из пращи убил. Когда я стал рассказывать, один ученик спрашивает: “А что такое праща?”. Я попытался описать это орудие на словах, но потом вдруг решил показать образно. Говорю одному ученику: “Ну-ка, сними свой ремень”. Тут класс оживился. Некоторые стали посмеиваться: “Сейчас, Сема, тебе батюшка ремнем всыплет, чтобы двоек не получал”. Всем стало весело.

Я взял кусок мела покрупней, вложил его в ремень и стал им размахивать, показывая, как Давид стрелял из пращи. К несчастью, мел вылетел из моей пращи — и прямо в оконное стекло, которое сразу вдребезги. Класс буквально взорвался от смеха.

Завуч, привлеченная таким шумом, сразу прибежала. Вбегает она в класс — и что же видит: я стою перед разбитым стеклом, вид бледный, растерянный, а в моих руках брючный ремень. Подходит она ко мне сбоку и шепчет на ухо: “Ремнем, батюшка, непедагогично. Мы сами разберемся и накажем как следует”. Я ей шепчу в ответ: “Марья Васильевна, наказывать надо меня. Это я показывал, как Давид убил Голиафа, да немного неудачно получилось”.

Вижу, как после моего пояснения, завуч сама теперь еле сдерживается от смеха. Но учителя не нам, священникам, чета, эмоции умеют скрывать. Повернула она к ученикам свое исполненное суровой решимости лицо и строго говорит: “Всё, смеяться прекращаем. Давайте поблагодарим батюшку за интересную и полезную беседу”. — Поворачивается ко мне, при этом выражение лица меняется на прямо противоположное: “Спасибо вам, отец Евгений, приходите еще, когда сможете”.

В этот же день я прислал в школу Николая Ивановича Лугова, и он вставил стекло. А через две недели, совсем неожиданно для меня, весь класс пришел в церковь. Они говорят: “Пойдемте, батюшка, мы вам покажем, как научились Голиафа из пращи поражать”. Действительно, привели меня на школьный стадион. Там у них из фанеры огромный Голиаф вырезан. Лицо Голиафа, разрисованное красками, имело такой свирепый вид, что в него так и хотелось бросить камень. Ребята рассказали мне, что вначале у них плохо получалось метание камней, но потом они так наловчились, что теперь даже соревнования между собой устраивают. Дали мне самодельную пращу: “Попробуйте, батюшка, у вас должно неплохо получиться”. Я раскрутил пращу, но у меня камень полетел в обратном направлении. Ребята довольные, смеются. Сами стали камни метать, хвалиться передо мной. После, как наигрались, я им говорю: “Пойдемте ко мне в храм чай с баранками и конфетами пить”. Так мы и подружились.

— Меня, отец Евгений, вы к ним сейчас посылаете?

— Нет, те ребята уже школу закончили. Это давно было, лет семь-восемь назад. Так, что давай, Алексей Павлович, теперь твоя очередь в школе окна бить.

И отца Евгения вновь стала сотрясать невидимая пружина.

Послушание превыше поста и молитвы. Делать нечего, хочешь не хочешь, а идти надо. Я для солидности пришел в школу в подряснике. Но вид у меня и в подряснике несолидный. Борода не растет. Так, какие-то клочки непонятные, торчат во все стороны. Жена мне говорит: “Чего ты народ смешишь? Ты не священник и не монах, ты простой регент и борода тебе ни к чему”, — и настояла, чтобы я брился. Хотя мне уже двадцать восемь лет, но без бороды и при моей худобе на вид мне больше двадцати не давали. Когда пришел в класс, то, как и ожидал, авторитета моя личность в глазах школьников не вызвала. Посматривают на меня, хоть и с интересом, но скептически. Я им говорю:

— Здравствуйте, ребята. Сегодня мы с вами проведем занятие по библейской истории. Тема занятий: Давид и Голиаф.

— Что-то вы на попа не похожи, — прищурившись, говорит мне мальчишка с первой парты.

— Я не священник, но я служу в церкви регентом.

— Кем-кем? — с удивлением переспрашивает парнишка.

— Регентом, — повторил я не без гордости, так как очень ценил свою должность, — я руковожу церковным хором.

— Так выходит, мы с вами петь будем? — не унимается этот вредный паренек.

— Нет, — с досадой отвечаю я, — я буду вам рассказывать про царя Давида.

— Знаем мы про Давида, — машет небрежно рукой этот парнишка, — он крутого одного завалил. Мне родители купили Библию для детей, там все написано.

— Да, — подхватил другой паренек, — клевое дело было. Прямо меж глаз ему засадил камнем, а потом голову мечом отсек, это что-то типа контрольного выстрела.

— Я тоже читал, — сказал толстый паренек с последней парты, — там вообще мокрухи много было, потом Христос пришел и сказал: “Хватит убивать, надо любить друг друга”. Это Он правильно сказал, а то люди совсем оборзели, так друг друга и мочат.

— А сейчас что, не мочат? — пропищала девочка, сидевшая рядом с ним. — Вот и вы, мальчишки, только и знаете, что драться, а когда вырастете, что будете делать?

— Молчи, Надюха, кто бы уж говорил, — обиделся сосед, — вы тоже, девчонки, деретесь почем зря.

Класс загалдел, а я растерянно стоял и слушал. Потом говорю:

— Хватит вам спорить. Теперь я действительно убедился, что вы люди грамотные. Сами тогда мне подскажите, что вам рассказать?

Ребята приумолкли, а девочка попросила:

— Расскажите нам, когда вы сами впервые с Богом повстречались?

— Ну, ты, Надюха, даешь, — захохотал ее сосед, — кто же это может с Богом повстречаться?

— А вы знаете, — сказал я, — Надя, как это ни покажется вам странным, права. Каждый человек в своей жизни хоть раз, но встречается с Богом. Правда, не все эту встречу замечают. Я сам воспитывался в семье, далекой от Церкви, и потому о Боге никогда не задумывался. Слышал от учителей и родителей, что про Бога люди всё выдумали, и мне этого было достаточно. Потому, когда произошла моя первая встреча с Богом, я этого тогда не осознал разумом, но в моей душе она оставила глубокий след. И теперь я уверен, что эта встреча в моем раннем детстве повлияла на всю мою дальнейшую жизнь. Я могу вам рассказать об этой встрече, если вы будете слушать.

— Конечно, будем слушать, — закричали все, и в глазах детей я прочел неподдельное любопытство.

— Произошло это со мною, когда я был еще младше вас. Я учился в третьем классе. Главной мечтой в моей жизни была собака. Не скрою, я очень завидовал своим товарищам, имевшим собак. Но моя мама была категорически против. Все мои слезы и уговоры на нее действовали плохо. То есть никак не действовали. Правда, на моей стороне была родная тетка, мамина сестра. Тетя Зина не раз говорила маме:

— Ты неправильно воспитываешь ребенка. Нельзя в них подавлять хорошие побуждения. Просит сын собаку, значит, она ему нужна. Ему нужен друг, о ком он мог бы заботиться.

— Знаю я эти заботы. Повозится день-два, а потом матери убирай, и корми, и гуляй с собакой. Как будто мне больше делать нечего!

Но вот пришел мой день рождения — и случилось чудо. Мамин начальник подарил мне маленького щенка. Я был на седьмом небе от счастья. А мама причитала:

— Какой же вы догадливый, Петр Игнатьевич, ведь именно о таком подарке мечтал мой сын. Признайтесь же дорогой, Петр Игнатьевич, что вы обладаете телепатическими способностями.

— Да никакой здесь телепатии нет, — смущенно улыбался Петр Игнатьевич, — просто ваша сестра, Зинаида Николаевна, мне подсказала.

— Ну, спасибо, сестра, — церемонно поклонилась мама тете Зине и из-за спины Петра Игнатьевича показала ей кулак.

Щенок был презабавный: толстенький, лохматый, совсем как медвежонок, и к тому же ходил, смешно переваливаясь. Я налил ему в блюдце молочка. Щенок полакал, затем обошел всю комнату и все обнюхал. Сделал на полу лужицу. Еще немного походил, затем улегся возле моей кровати на коврик и заснул. Я быстро вытер лужицу, пока не заметила мама, и лег с ним на коврик рядом. Казалось, что никто мне не нужен на всем белом свете, кроме этого пушистого, мягкого и теплого комочка. Я его поглаживал осторожно рукой, а он иногда приподнимал свою морду и благодарно смотрел мне в глаза. Люди так смотреть не умеют. Этот доверчивый взгляд переворачивал всю мою детскую душу. “Вот существо, — говорил я себе, — которое меня понимает лучше всех на свете. Надо придумать, как его назвать”. Я лежал возле щенка, пока сам не заснул.

Проснулся я утром в своей постели оттого, что меня кто-то лизнул в нос. Открываю глаза, а это мой щенок. “Вот так бы просыпаться каждое утро” — подумал я радостно, целуя моего щенка в нос.

Было воскресенье, в школу идти не надо, и я весь день мог провести со своим новым другом. Щенок оказался очень сонливым. Он просыпался только чтобы поесть и сделать лужицу, и снова засыпал в любом положении. За это я прозвал его Засоня. То, что он спал, меня не очень тревожило. Вот, думаю, отоспится хорошенько, и будем с ним играть. Я его носил весь день на руках, а он спал.

Когда на следующий день мне нужно было идти в школу, я вновь ощутил себя несчастным человеком. Мне ужасно не хотелось расставаться с Засоней. Я стоял над своим щенком в глубокой и печальной задумчивости. Засоня, даже не догадываясь о моих душевных муках, мирно посапывал во сне. Когда о чем-то очень глубоко задумываешься, то обязательно в голову придет какая-нибудь хорошая мысль. Такая мысль посетила и меня. Я решил взять Засоню с собою в школу. Между мыслью и делом у меня всегда было расстояние не больше одного шага. Потому я решительно шагнул к своему школьному ранцу, не менее решительно выложил из него все учебники и положил туда своего Засоню. “Зачем мне учебники? — размышлял я, — ведь у моей соседки по парте Ленки Заковыкиной всегда учебники в полном наборе. Она даже лишнего набирает. Как только не надорвется такой портфель тяжелый таскать?”

Придя в класс, я незаметно засунул своего щенка в парту. Тот даже не проснулся. “Спи спокойно, — шепнул я ему, — у нас сегодня всего пять уроков, а два последних — физра, и мы с тобой сбежим. Ведь когда убегаешь от чего-то, это что-то вроде физкультуры. У нас на физре только и делают, что бегают. Так не все ли равно, где бегать?”

Первый урок Засоня благополучно проспал. На перемене дежурные стали выгонять всех из класса, чтобы его проветрить. Но я так уцепился за парту, что меня можно было унести только с ней из класса и никак иначе. Дежурные Колька Семкин и Ванька Бирюков всю перемену пытались оторвать меня от парты. Сопели, кряхтели, но ничего у них не вышло. Когда прозвенел звонок, они сказали, что на следующую перемену позовут Саньку Пыжикова из четвертого класса, известного на всю начальную школу силача, и тогда посмотрят, как я смогу удержаться. “Ничего, — успокаивал я себя, — скоро мой Засоня вырастет, как рявкнет — ваш Санька от страха под парту залезет. А пока буду держаться, как могу”.

— Ты чего это учебники не принес? — недовольно проворчала Ленка, когда наша учительница попросила раскрыть учебники и переписать упражнение.

— А тебе что, жалко? — огрызнулся я.

— Жалко у пчелки, а пчелка на елке, а елка в лесу, — при этих словах Ленка высунула язык. “Ну и противная же это девчонка, — подумал сердито я, — как бы мне поменяться с кем-нибудь местами. Кольке Семкину она нравится, вот ему и предложу. Пусть только на перемене ко мне не пристает”. Но вскоре мои мысли приняли другой оборот: “Вот у меня в парте лежит живая собака, и никто в целом классе не знает, а жаль”.

— Слушай, Ленка, — вдруг неожиданно прошептал я, — отгадай, кто у меня в парте лежит?

— Во-первых, не кто, а что, — назидательно поправила меня Ленка, — “кто” можно говорить только об одушевленном предмете.

— Тоже мне умница нашлась, — язвительно сказал я, — у меня как раз одушевленное и лежит.

— Лягушка! — округлив от страха глаза, чуть не вскрикнула Ленка.

— Сама ты лягушка, — засмеялся я, — у меня кто-то покрупнее.

— А кто? — уже заинтересованно спросила Ленка.

— Дед Пихто, вот кто. Сама отгадай.

— Заковыкина и Понамарев, перестаньте разговаривать, а не то я вас выведу из класса, — строго сказала Клавдия Феофановна, наша учительница.

Мы примолкли. Ленка поерзала-поерзала в нетерпении, но потом все же, не выдержав, попросила:

— Лешенька, ну пожалуйста, скажи, кто там у тебя? Я никому не скажу, честное слово.

— У меня там собака, — прошептал я.

— Врешь и не моргнешь. Ну и дурак, — обиделась Ленка.

— Не веришь? — прошептал я, — тогда сама протяни руку и пощупай.

— И пощупаю, — сказала Ленка, и полезла рукой в парту. — Что это у тебя, зимняя шапка? — сказала с ехидством она, продолжая шарить рукой. — Ой! — вдруг громко вскричала Ленка.

— Заковыкина, встать! — взвилась со своего места Клавдия Феофановна. — Что такое там случилось?

— У Понамарева собака, вот я и испугалась, — чуть не плача, сказала Ленка.

— Какая такая собака? Понамарев, встать! Что там у тебя за собака?

Я встал и молча вынул Засоню из парты. Тот уже проснулся и с любопытством вертел головой, видно, удивляясь такому множеству детей.

— Господи! — всплеснула руками учительница, — чего только не притащат в школу! Ты бы еще слона принес. Вынеси сейчас же собаку и возвращайся в класс. А завтра без родителей в школу не приходи.

Я, подавленный горем, вышел из класса. Пока нес на руках своего Засоню, он опять задремал. Я вынес его на школьный двор. Здесь в саду было одно потаенное место у забора за кучей досок. Я отнес туда своего щенка и, положив за досками, сказал: “Подожди меня, Засоня, здесь, я скоро за тобой приду”.

Вернувшись в класс, я еле дождался перемены и сразу опрометью бросился во двор. За мной побежали все ученики нашего класса. Даже дежурные, которые должны были проветривать помещение, — и те устремились следом. Сердце мое захолодело, когда я увидел, что Засони на месте нет. Я стал искать рядом. Весь класс принял участие в поисках. Мы перерыли все доски. Тут к нам подошел Сережка Скудельников из третьего “Б” класса.

— Чего ищете? — спросил он.

— Щенка ищем. Вот Лешка Понамарев его здесь оставил.

— Бесполезно ищете, я сам видел, как Валерка-дурачок его взял и унес.

Мы переглянулись в недоумении между собой. Валерка когда-то начинал учиться вместе с нами. Был тихим, забитым мальчиком. Школьную программу освоить не смог и остался на второй год. Затем его перевели в специальную школу для умственно отсталых. Он иногда приходил в свою старую школу и сидел во дворе на досках, наблюдая за нашими играми издалека. С Валеркой никто не водился, считая для себя зазорным дружить с ненормальным. Его дразнили и обзывали, но он ни на кого не обижался, и потому дразнить его было неинтересно.

Однажды когда мы играли в футбол, мяч отлетел в сторону Валерки. Кто-то из мальчишек закричал ему: “Эй, Валерка, давай сюда мячик”. Валерка обрадовался, схватил мячик обеими руками и побежал к нам, но тут же споткнулся и, упав, выронил мяч. “Да ты его ногой пинай”, — стали кричать ребята. Валерка поднялся и неуклюже пнул мяч, так, что он полетел в обратную сторону, еще дальше от нас. Все стали кричать на него, обзывая “придурком” и другими обидными прозвищами. Но он только улыбнулся и снова побежал за мячом. Когда Валерка поднял мяч и хотел его нести обратно к нам, к нему уже подбежал Игорь Пестряков, наш голкипер, и, грубо отняв мячик, крикнул: “Пошел отсюда, полоумок”. Валерка стоял, улыбался и не уходил. Тогда Пестряков развернул его за плечи в обратную сторону и пнул ногой. Все ребята засмеялись. Валерка побежал, оглянувшись, споткнулся, упал, чем еще больше рассмешил ребят. Поднявшись с земли, он, прихрамывая, снова побежал, но уже не оглядываясь. С тех пор Валерка никогда не приходил во двор школы.

— Ну, я этому дураку покажу, — угрожающе сказал Вовка Бобылев, — куда он пошел, не видел?

— Туда, в сторону железной дороги, — махнул рукой Сережка.

Мы все ринулись к железнодорожному полотну, проходившему недалеко от школы. Когда выбежали на железнодорожную насыпь, Ленка закричала:

— Вижу, вижу, вон Валерка ненормальный идет и щенок у него на руках.

Мы пригляделись — точно он.

— За мной! — крикнул воинственно Вовка, и все с улюлюканьем, как индейцы, побежали по шпалам.

Валерка обернулся и, увидев нас, тоже припустил вприпрыжку, смешно подбрасывая ноги.

— Он и бегает по-дурацки, — захохотал Вовка.

— Ничего себе, по-дурацки, — говорила запыхавшаяся Ленка, — вон как бежит, не догонишь.

— Стой, — закричали все, — остановись, Валерка, а то хуже будет.

Но тот припустил еще сильнее. Позади нас послышался протяжный гудок.

— Поезд! — закричала Ленка.

Мы все, словно горох, посыпались с дорожного полотна на крутую насыпь. Поднялись, глянули — а впереди поезда бежит наш ненормальный Валерка. Поезд гудит, а Валерка еще пуще бежит. Завизжали тормоза поезда, но тот по инерции продолжал надвигаться на Валерку. Мы в ужасе закрыли глаза. А когда открыли, то увидели, что поезд, продолжая гудеть, едет дальше.

— Ну, все, — сказал Вовка, — нет больше нашего ненормального. Перерезало его поездом вместе с собакой.

Ленка как зарыдает, а вместе с ней и мы все завыли. Промчался поезд. Смотрим, на той стороне насыпи к домам железнодорожников бежит наш Валерка со щенком на руках. Мы все как закричим:

— Ура! Ура!

И давай друг друга обнимать на радостях. Я даже на время о щенке своем забыл. Радовался, что Валерка жив остался. Но потом вспомнил о Засоне, и так мне грустно стало, что я чуть было не расплакался, да стыдно стало перед девчонками. Хотя до этого все плакали. Но одно дело все, а другое — на глазах у всех — одному. Ребята и так заметили мое состояние и стали утешать. Когда уж домой вернулся, то не выдержал и разревелся. Мама стала расспрашивать, что со мной случилось. Пришлось все рассказать без утайки. Конечно, она меня отругала за то, что взял щенка в школу, но потом ей стало жаль меня, и она сказала:

— Ладно, не плачь, сынок, я завтра в школе узнаю адрес этого мальчика, мы с тобой пойдем и заберем щенка.

На следующий день мы пошли к Валерке. Жил он в деревянном ветхом двухэтажном доме железнодорожников. Открыла нам его бабушка. Узнав, по какому мы делу, сразу разохалась и разахалась:

— Да как же так, мои миленькие, нехорошо получилось, грех-то какой. Я его вчера спрашиваю: откуда у тебя собака? А он молчит и ничего мне не говорит. Ах, батюшки, грех-то какой. Сейчас, сейчас, мои касатики, я пойду, поговорю с ним и верну вам собачку. Он ведь у меня круглая сирота, потому вы его должны простить ради Бога.

С этими словами старушка из кухни, где мы стояли, пошла в соседнюю комнату. Оттуда хорошо было слышно, как она говорит Валерке:

— Внучек, да разве так можно поступать? Это грех брать чужое. Сказано ведь в Священном Писании: “Не пожелай ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его”. А ты, горемычный мой, собаку пожелал. Так ведь и собака скот, значит, это грех. Не тобой положено, не тебе и брать. Давай, давай сюда собачку, я отдам ее мальчику, а то он расстраивается, переживает. Ведь это его собачка, не наша.

Вскоре она вышла к нам, неся на руках моего любимого Засоню. Щенок, как всегда, спал. Я взял его на руки и, поблагодарив старушку, быстро пошел вслед за мамой из квартиры. Выйдя из подъезда, я оглянулся и увидел в окне Валерку. Он стоял и смотрел на нас широко раскрытыми глазами, а по щекам его текли крупные слезы. Но, увидев, что я смотрю на него, он как-то нерешительно помахал мне рукой. Что-то дрогнуло в моем сердце, и я помахал ему в ответ. И тогда он вдруг улыбнулся мне, вытер рукавом слезы и снова замахал рукой. Я поспешил вслед за мамой.

— Мама, а что такое “круглый сирота”? — спросил я у нее, когда мы уже выходили со двора.

— Это, сынок, когда у ребенка нет ни отца, ни матери.

Я еще раз оглянулся на окна Валеркиной квартиры. Он по-прежнему махал рукой. И таким он мне вдруг показался несчастным и одиноким, что в моем сознании промелькнула мысль: “А ведь это не он у меня собаку украл, а наоборот, я у него сейчас ее краду”. От этой мысли я остановился как вкопанный.

— Ну, ты чего встал? Пойдем, — потянула меня мама за руку.

— Подожди мама, я сейчас быстро вернусь, — крикнул я и побежал к подъезду.

Забежав в квартиру, я столкнулся нос к носу с Валеркой, бежавшим ко мне навстречу. Он остановился, застенчиво поглядывая на меня. А потом тихо спросил:

— Можно мне еще разок погладить твою собачку?

— Бери, — сказал я, — щенок твой, а зовут его Засоня.

— Ты его отдаешь мне? — в удивлении переспросил Валерка.

— Да, он твой, — глубоко вздохнув, подтвердил я свои слова.

Глаза Валерки светились счастьем. Он смотрел на меня таким благодарным взглядом, что я подумал: “Люди так глядеть не могут, да и собаки, пожалуй, тоже”. Валерка бережно взял из моих рук щенка. Признаюсь честно, что когда он забирал из моих рук Засоню, я на мгновение пожалел о своем поступке. Но только на мгновение, а потом словно гора с плеч свалилась, и я ему говорю:

— Знаешь что, Валерка, приходи к нам на школьный двор играть, вместе с Засоней, я никому не позволю тебя обижать.

Валерка молча кивнул головой, затем повернулся и, так ничего и не сказав, пошел в комнату. А я с легким сердцем вышел на улицу к встревоженной маме.

— Где твоя собака? — спросила она.

— Я отдал ее Валерке, ведь у него нет родителей, а у меня есть и папа, и ты, мама, — сказал я, беря ее за руку.

Мать остановилась и внимательно поглядела на меня, а потом вдруг порывисто обняла и, поцеловав, сказала:

— Сегодня ты совершил очень важный в твоей жизни поступок, сынок, и я тобой горжусь.

Закончив такими словами свой рассказ, я обвел взглядом класс. На меня смотрели широко открытые глаза притихших детей.

— Вот именно тогда я впервые и повстречал Бога. Он невидимо стоял рядом со мной и Валеркой. Но я запомнил, как Валеркина бабушка стояла и, крестясь на образа, в умилении шептала: “Господь с вами, детки мои”.

Через два дня мы со всем классом пришли в нашу церковь, где я им рассказывал об устройстве православного храма. Из алтаря вышел настоятель, и я стал детей подводить к нему на благословение, уча, как нужно складывать для этого руки.

— Сколько же ты стекол перебил в школе? — спросил удивленный отец Евгений.

— Все стекла пока целы, — заверил я его.

— Ну и ну! О чем же ты им говорил?

— Я им про щенка рассказывал.

— Где это в Священном Писании о щенке говорится? Ну, ты, брат, даешь. Мне так, например, легче стекла в школе бить, чем про щенков рассказывать.

При этих его словах снова исправно заработала пружина.

Источник: https://foma.ru/pervaya-vstrecha.html

История одного колокола

(правдивая сказка)

На одной очень высокой колокольне, которая вместе с храмом стояла на живописном берегу реки Волги, жила-была дружная семья колоколов. Папа — солидный сорокапудовый колокол, а звали его Бум-бум. Мама-колокол, хотя и поменьше, но тоже весила немало, целых двадцать пять пудов. Маму звали Бам-бам. Старшего сына звали Бом-бом, он весил семь с половиной пудов. Старшую дочь звали Бем-бем, она весила целых три пуда. А ее младшего брата — Бим-бим, и он весил один пуд, то есть шестнадцать килограммов. А были и совсем малыши, по нескольку килограммов веса: Динь и Дилинь.

Надо заметить, что для праздничного звона и эти малыши не были лишними. Да разве может кто-то в дружной семье быть лишним? Папа-колокол, конечно, трудился больше всех. Начинал он всегда первым, и долго его могучий бас разносился над волжскими просторами: «БУМ-БУМ». Затем, как бы робко, ему начинала вторить мама-колокол: «БАМ-БАМ». Подхватывали звон старшие братья и сестры. И сразу же начинали веселый перезвон малыши, которые просто заливались неудержимым звонким и веселым смехом: «Динь-дилинь, динь-дилинь! Бум-бум, бам-бам, бом-бом, бем-бем, бим-бим и неумолкаемое динь-дилинь, динь-дилинь». Так было здорово и радостно, и вся семья была счастлива.

Бим-бим был самым мечтательным ребенком в семье.

По целым дням с высокой колокольни он наблюдал, как по Волге шли пассажирские пароходы и буксиры, которые тянули за собой огромные баржи, груженные углем, или хлебом, или лесом. На носу пароходов и буксиров висели сверкавшие начищенной медью колокола.

— Что это за колокола? — спрашивал он у отца.

— Это корабельные рынды, сынок. Почти что наши родственники.

— Как бы я хотел быть рындой, вздыхал грустно Бим-бим, — тогда бы я плавал по разным странам и много бы всего навидался.

— Быть церковным колоколом очень почетно, — говорила мама-колокол. — Ведь мы зовем людей на молитву, значит, мы служим Богу. А выше этого служения ничего нет на земле.

— Мне уже наскучило это служение, — бурчал Бем-бем, — каждый раз одно и то же. А там, на кораблях, люди танцуют и веселятся. Там жизнь интересней, чем здесь, на колокольне.

— Как это — одно и то же? — возмущался отец. — Звон у нас все время разный, для каждого случая особый. На большой праздник — малиновый перезвон. Великим постом — другой звон. На свадьбу — тоже особый звон. Встречаем архиерея — и тут своя премудрость. А на похороны — там заупокойный перебор идет. Звон — это наша молитва Богу. Если ее исполнять с душою и сердцем, то она никогда наскучить не может.

Но Бим-бим слушал отца в пол-уха и продолжал мечтать о том, чтобы стать корабельною рындою.

Недалеко от храма был причал, и Бим-бим сумел познакомиться с одним корабельным колоколом. Рында хвастал, что спускается по Волге до самой Астрахани, и даже бывал в Каспийском море. А вверх по Волге он доходил даже до Твери.

— Что ты там видел? — с завистью спрашивал Бим-бим.

— Чего я только не видал на своем веку, — хвастливо говорил Рында, — всего и не перескажешь.

На самом же деле он был еще очень молод и служил на пароходе первый год, но воображал себя заправским «морским волком».

Как-то раз, проплывая мимо храма, Рында прокричал Бим-биму:

— Послушай, Бим, новости. В стране произошла революция. Наступила свобода. Храмы закрываются и религия отменяется.

Бим-бим очень обрадовался этому известию и даже закричал:

— Ура! Теперь я смогу стать рындой?

— Конечно, ты теперь можешь стать кем угодно. Теперь каждый честный колокол должен стать рындой.

— Сын мой, — ;сказал колокол-отец, — мне больно слышать от тебя такие слова. Какая свобода тебе нужна? Разве ты сейчас не свободен?

— Какая же это свобода, когда я не могу звонить в то время, когда я сам хочу и как хочу, — негодовал Бим-бим.

— Это, сын мой, не свобода, а произвол. Если все колокола будут звонить когда захотят и как захотят, такой звон будет никому не нужен. Это будет уже не молитва, а беснование безумцев.

— Не слушай отца, — кричал Рында, — он отсталый и невежественный колокол и ничего не понимает в свободе.

Вскоре на церковь повесили замок, и в колокола звонить перестали.

— Вот тебе, сынок, и свобода, — ворчал отец, — виси себе на свободе никому не нужный.

Бим-биму такая свобода тоже не понравилась, но он с затаенной надеждою ждал, что вскоре придут за ним и отнесут его на корабль.

Прошло несколько лет, и вдруг колокола услышали скрип ступенек на колокольне. Они очень обрадовались, думая, что идут звонить.

— Наконец-то вспомнили о Боге, — вздохнула облегченно мама-колокол. — Да и не могло быть по-другому, без Бога жить нельзя.

На колокольню поднялось сразу несколько человек. Колокола увидели, что это не церковные люди. Они не осеняли себя крестным знамением. Двое из них даже курили папиросы, чего никогда бы не позволили себе верующие. Люди стали обмерять колокола. Один сказал:

— Эти самые большие колокола будем сбрасывать прямо с колокольни.

— Они так разобьются, — сказал второй человек.

— Ну и пусть себе бьются, — сказал первый, — все равно их отправлять на переплавку.

И тут колокола поняли, какая ужасная участь их ждет, и заплакали. Люди соорудили деревянный настил, спустили на него колокол-папу. Папа-колокол молча упирался, но его все равно постепенно продвигали к краю колокольни. Когда колокол-отец почувствовал, что ему больше не удержаться, он успел крикнуть:

— Прощайте, мои родные, сейчас вы в последний раз услышите мой звон…

Договорить он не успел и полетел вниз с колокольни. «БУМ» — раздалось внизу от удара огромного колокола об землю. И земля, и колокольня содрогнулись от этого могучего удара.

— Прощайте, дети, — сказала, заливаясь слезами, колокол-мать. — Вы знаете, как я вас всех любила. Может быть, эти изверги пощадят хотя бы вас, деток моих. Самой же мне хочется быть рядом с поверженным супругом. Потому смерти я не страшусь.

Через несколько мгновений внизу раздалось глухое «БАМ», и все смолкло. Дети беззвучно оплакивали своих родителей, готовясь разделить их участь. На колокольне был матрос. Он подошел к Бим-биму и слегка дернул за веревку его язык. Раздалось печальное и звучное — «БИМ».

— Звук этого колокола очень похож на рынду, — сказал матрос, — пожалуй, возьму я этот колокол на корабль, наша старая рында недавно треснула.

Он снял колокол и понес его вниз. Сбылась мечта Бим-бима, но он нисколько этому не обрадовался. Подавленный гибелью своих близких, он даже не понимал, что с ним происходит. Когда матрос спустился вниз, Бим-бим увидел на земле умирающего отца. Огромная трещина прошла через все его тело, а отвалившийся от него увесистый осколок лежал рядом.

— Куда тебя, сынок, несут? — каким-то неузнаваемым, осипшим голосом спросил отец.

— Меня несут на корабль, папа.

— Значит, так суждено Богом, сынок. Вспоминай нас с матерью и не забывай, что ты из церковной семьи. Будешь служить на корабле, служи честно, чтобы не посрамить наш благородный род церковных колоколов.

— Прости меня, отец, и ты, мама, прости. Я был не очень-то послушным сыном, и теперь я об этом горько сожалею.

— Мы тебя прощаем, сынок, — сказала мать надтреснутым голосом. — Только умоляю тебя, сохрани веру в Бога. Где бы ты ни был, всегда помни свою родную колокольню, тогда и сохранишь свою веру.

С тех пор Бим-бим плавал на корабле по Волге. Он повидал много красивых городов и сел. Но вскоре все это стало привычным, и ничто не волновало его сердце, кроме одного: каждый раз, когда он проплывал мимо своей родной колокольни, все в нем сжималось в тоске и печали. Ему казалось, что корабль слишком быстро проплывает это место. И он вновь с трепетным волнением ждал встречи со своей колокольней. Задолго до приближения к храму он узнавал родные берега, и его сердце начинало отчаянно биться. Еще один изгиб русла реки — и уже виднеются кресты и маковки куполов. Порою Бим-биму начинало казаться, что вот прямо сейчас на колокольне раздастся отцовское «бум-бум». И оно понесется сладостным, родным звуком над Волгой, и отцовскому голосу начнет вторить материнское «бам-бам». Но колокольня молчала, и это молчание низводило в душу Бим-бима такую грусть, что предложи ему кто-нибудь хоть еще один раз услышать голоса его близких, он готов был за это счастье навеки сгинуть в глубинах волжской воды.

Как-то раз, проплывая близ одного села, Бим-бим заметил пожар, и тут ему показалось, что он слышит голос старшего брата: «Бом-бом». А один раз, когда он проплывал мимо школы, то ему послышался голосок его младшей сестренки: «Дилинь, дилинь, дилинь».

Вскоре началась тяжелая война. И он вместе со своим матросом воевал на боевом корабле под Сталинградом. В самый разгар боя, когда кругом рвались снаряды и свистели пули, Бим-бим услышал, что его матрос молится Богу. Это очень обрадовало колокол. Корабль сильно качало, и Бим-бим качался вместе с ним, но с упоением продолжал слушать молитву. И тут он заметил пулю, которая летела прямо в его матроса. Бим-бим решительно качнулся в ее сторону, жалобно звякнув от удара. Матрос понял, что колокол защитил его от смерти и, перекрестившись, поцеловал своего спасителя.

Прошли годы. Война закончилась. Матрос уже был капитаном большого пассажирского теплохода, но не покинул свой колокол. Бим-бим, проплывая теперь мимо своей колокольни, с огорчением видел, что храм потихонечку разрушается: прогнили купола, покосились кресты, провалилась кровля и осыпалась штукатурка. Вскоре капитан ушел на пенсию, а заботу о колоколе передал своему сыну — молодому капитану. Но и молодой капитан вскоре состарился. И как-то раз, подойдя к колоколу, сказал:

— Ну все, старина, теплоход наш списывают на металлолом, а меня списывают на берег. Но ты не бойся: я возьму тебя с собой.

Бим-биму было грустно оттого, что он больше никогда не увидит своей колокольни. В этом последнем рейсе он с особым волнением ждал встречи со своим храмом, чтобы попрощаться с ним навсегда. Но то, что он увидел, подплывая к своему храму, его взволновало еще сильней. Бим-бим увидел, что храм начали ремонтировать. «Раз храм восстанавливают, значит, там будут служить. Интересно, а кто там будет звонить к службе?» Бим-бим взмолился:

— О! Если только один раз мне дали бы позвонить к Божественной службе, то я готов принять мучительную смерть в плавильной печи. Только один раз, — и Бим-бим горестно зарыдал.

Капитан тоже заметил, что храм восстанавливают. По прибытии в порт он взял колокол, погрузил его в багажник своего автомобиля и поехал к тому храму.

Когда Бим-бима несли по свежевыструганным ступенькам на колокольню, он плакал, но уже от счастья. А когда его стали укреплять на звоннице, то он заметил, что тут уже висят колокола. Бим-бим пригляделся и ахнул, едва не лишившись чувств. Рядом с ним — его братья и сестры! Они радостно приветствовали Бим-бима.

— Ну что, бродяга-романтик, наскитался на воле?

— Братья, сестры! Да как же вы тут, я уже и не надеялся вас увидеть!

— Меня забрали к себе пожарники, — сказал старший брат Бом-бом,— и я все эти годы возвещал набатом о пожарах.

— Так это значит, что твой голос во время пожара мне не почудился! — воскликнул Бим-бим.

— А меня ты, братик, не мог слышать, — сказала старшая сестра Бем-бем, — я проводила время в тишине музейных залов.

— Меня ты тоже не мог слышать, — сказал младший братишка Динь, — меня спрятала на чердаке одна верующая старушка. Так я и валялся там в пыли все эти годы. Пока меня не разыскала ее внучка и не снесла сюда, в храм.

— А вот меня ты мог слышать, — похвасталась малышка Дилинь, — я работала в школе и возвещала своим звоном начало уроков и перемен.

— Да, сестренка, — воскликнул Бим-бим, — я действительно один раз, случайно, слышал тебя и был очень удивлен.

— А теперь, братец, ты расскажешь нам свою историю. Мы уверены, что у тебя есть что рассказать.

— О да, мои дорогие братишки и сестренки, моих рассказов хватит вам на долгие годы. Но я слышу, как поднимается звонарь, служба Богу прежде всего, а наговориться с вами мы еще успеем. В своих скитаниях я понял твердо одно: нет ничего лучше и краше на всей земле, чем служение Богу.

К сожалению, не было колокола-отца и колокола-матери. Но вместо отца звон начал его старший сын и над волжскими просторами понеслось: «БОМ-БОМ». И вот уже его сестра начала ему вторить: «Бем-бем». Она старалась свой звук сделать как можно насыщеннее. Поэтому у нее почти по-матерински выходило: «Бам-бам». Вскоре в общий семейный хор радостно и звонко ворвался голос Бим-бима. И на всем этом фоне голосов старших братьев и сестер, залились мелодичным перезвоном повзрослевшие малыши: «Динь-дилинь, динь-дилинь, динь-дилинь».

Думаю, не надо говорить, как самозабвенно и с упоением звонили после долгой разлуки колокола. Ведь они себя вновь ощущали дружной колокольной семьей.

Источник: https://foma.ru/istoriya-odnogo-kolokola.html

Ночь, которая перевернула мою жизнь

Удивительная история о путешествии советского школьника к Богу

Однажды, когда я уже был писателем, я разговорился с мамой и она мне рассказала, что когда была мною беременна, то у нее было неодолимое желание читать. И она все девять месяцев беременности запоем читала, читала и читала все подряд и русскую классику, и зарубежную, и современную литературу. Вот я и родился любителем книги. Я тогда спросил ее, а что она делала, когда была беременна моей сестрой.

Мама рассмеялась: «Ты не поверишь, мне страстно хотелось шить и вышивать, тем я и занималась, пока не родилась твоя сестренка». И, о чудо: моя сестра Муза стала замечательной портнихой и даже создала в Волгограде школу лицевого шитья, а затем увлеклась и вышиванием икон. Я очень благодарен маме за то, что начала воспитывать нас еще внутри своей утробы. И ведь спустя время именно литература через ряд удивительных —смешных и грустных — событий привела нас с мамой к Богу.    

Мы были простой советской семьей, жили в городе Тольятти. Как и большинство людей того времени, мы были далеки от Церкви. Конечно, мои родители не были воинствующими безбожниками, просто жизнь Церкви была для них где-то в параллельной вселенной, не имеющей никакого касательства к нашей повседневной жизни. Я рос в твердом убеждении, что верующие — это просто неграмотные люди, в основном пожилого возраста, которые в силу своей непросвещенности верят в Бога и разные чудеса. Так нам внушали в школе, а слово учителя для учеников того времени было непреложным. Но, к счастью для меня, как я уже сказал, в моей жизни большую роль играли книги.   

Когда мне было двенадцать лет, я особенно пристрастился к чтению приключенческой литературы. «Пятнадцатилетний капитан» Жюль Верна, герои книг Стивенсона, Майн Рида и Фенимора Купера — вот кто будоражил мое детское воображение и заставлял мечтать о путешествиях и приключениях. Я решился на отчаянный шаг, не дожидаясь пока стану взрослым отправиться путешествовать прямо сейчас. Почему я тогда не подумал, какое горе принесу своим поступком матери, не знаю. Скопив немного сухарей и денег, которые мама давала на школьные завтраки, я отправился навстречу приключениям. Своей сестренке я сказал, чтобы она попросила маму не волноваться, а когда я прибуду в Америку, то напишу всем письмо.

Не буду рассказывать о своих злоключениях, в результате которых я попал в детский приемник для беспризорников. Расскажу о маме. Она вернулась с работы, приготовила ужин и попросила мою сестренку сбегать на улицу и позвать меня домой. Та ей и призналась, что я убежал из дома путешествовать в Америку. Так ничего и не поняв из этих нелепых объяснений, обеспокоенная мама побежала искать меня по соседям. Затем она обежала всех родственников и знакомых. Не найдя меня нигде, она подняла с постели учителей, выписала все адреса моих одноклассников и стала всех их обходить. Она искала меня всю ночь, подала заявление в милицию. Все было безрезультатно. Утром она слегла больная и уже не смогла пойти на работу. Проходил день за днем, а я не находился.

Когда прошла неделя, мама в отчаянии подумала: «Раз мне не могут помочь люди, то остается еще последняя надежда». Так мама, благодаря моему неразумному поступку, впервые сознательно перешагнула порог храма. Там она увидела икону Божией Матери и упала пред ней на колени. Не зная никаких молитв, она так говорила Богородице: «Матерь Божия, Ты тоже страдала, когда распинали Твоего Сына, потому только Ты поймешь мое материнское сердце. Помоги мне вернуть моего сына. Сделай так, чтобы он не попал к плохим людям. Чтобы он остался жив и здоров. Вразуми его и спаси». Так она плакала и молилась до самого закрытия храма. Когда же она вернулась домой, то там ее ждала нечаянная радость — телеграмма. В ней говорилась, что она может меня забрать по такому-то адресу в городе Куйбышеве. Мама тут же бросилась на автовокзал и успела на последний междугородний автобус.   

Эту ночь я запомнил на всю жизнь. Я спал и мне снился какой-то неприятный сон. Я от кого-то убегал и прятался, а на лицо мне все время капал дождь. И я никак не мог увернуться от этих капель, потому и проснулся. Надо мною склонилось лицо моей дорогой и любимой мамы. Она боялась меня разбудить и только молча любовалась на спящего сына, которого уже и не чаяла увидеть живым. Я бросился в объятия своей мамы, прося у нее прощения и обещая никогда больше не убегать из дома.

Теперь, когда прошло много лет, я понимаю, что именно та молитва матери, произнесенная ею в минуты отчаяния и горя, стала началом моего пути к Богу. Говорят, молитва матери со дна моря может достать.

Именно всеблагой Промысл Божий обернул мой неразумный поступок ко благу, подвигнув маму на молитву.

С тех пор со мной стало что-то происходить. Я стал замечать в читаемых мною книгах особые знаки, заставляющие задумываться о вопросах веры. Так в книге Льва Толстого «Детство» меня потрясло, что герой его книги, маленький мальчик, молится «за папеньку и маменьку». В книге Даниэля Дэфо «Робинзон Крузо» я к своему удивлению обнаружил, что выжить в одиночестве Робинзону помогает чтение Библии. Меня поразило, насколько расходился том сказок Андерсена дореволюционного издания, который случайно попал мне в руки, со сказками этого писателя, читаемыми мною ранее в советских изданиях. Я увидел, что Герда побеждает злые чары Снежной королевы с помощью молитвы, а кривое зеркало разбилось не потому, что бесы поднимали его все выше и выше на небо, а потому что они хотели посмеяться над Самим Творцом и ангелами Его. И многое другое, что я узнавал из книг, начинало колебать мои атеистические убеждения.

Окончательное просветление ко мне пришло благодаря чтению романа Льва Толстого «Война и мир». Нам задавали в школе читать какие-нибудь определенные главы романа. Каюсь, мне было лень читать весь роман, и я больше уделял внимание батальным сценам. Но однажды что-то подвигло меня открыть роман именно на той странице, где графиня Ростова, мать Наташи, молится на ночь. В ее уста Лев Николаевич вкладывает начальные слова молитвы преподобного Иоанна Дамаскина, читаемые на сон грядущий: «Владыко Человеколюбче, не ужели мне одр сей гроб будет…» Хотя это был церковно-славянский язык, но я прекрасно понял, о чем идет речь и с леденящей душу мыслью осознал, что наша постель в которую мы ложимся каждый вечер, когда-то неотвратимо станет нашим смертным ложем. И что тогда? Мое тело отнесут на кладбище, зароют в могилу, как будто и вовсе не было этой жизни, в которой я радовался и страдал, любил и творил. Ведь вместе с разлагающимся телом исчезнет и моя собственная память. Что жил, что не жил, все одно. Ну, будут тебя помнить другие какое-то время, но это их память, это их жизнь, которая так же закончится могилой. Меня ужаснула мысль о бессмысленности человеческого бытия.  

Взволнованный этим открытием, на следующий же день в школе я задал вопрос учительнице: «Для чего человек живет, если он все равно умрет и весь мир для него исчезнет, словно его и не было?» Учительница вначале попыталась ответить в русле официальной идеологии, что мол, человек живет на благо будущих поколений, которые будут жить при коммунизме. Не помню, что я ей возражал, но четко дал понять, что не желаю быть просто навозом, удобряющим жизнь непонятных для меня будущих поколений, которые так же будут смертными. Учительница не стала со мною спорить, а просто сказала: «Хорошо, я тебе объясню смысл жизни, как я его понимаю. Ты станешь взрослым человеком, повстречаешь девушку, вы полюбите друг друга, а потом поженитесь и у вас будут дети. Вот в этих детях и будет смысл жизни». «Как же так получается, — стал я рассуждать вслух, — у моей мамы смысл жизни во мне, у моей бабушки смысл жизни в моей маме, у меня в моих детях, а у моих детей смысл в их детях, которые умрут вслед за родителями через каких ни будь 25-30 лет. Что же это за смысл в тех, кто вслед за тобою исчезнет из этого мира? А если у меня, к примеру, детей не будет, то я бессмысленное существо?» Учительница не нашлась что мне возразить, а просто посоветовала об этом не думать, а жить как все.

Но как все я уже жить не мог. Я все больше стал задумываться о душе. Душе, которая не может быть подвержена законам тления, а потому бессмертна. Мои мысли развивались так же, как в стихотворении, которое обычно приписывают Евгению Евтушенко, хотя на самом деле оно принадлежит Илье Фоняеву:

Не знавал я попов на свете,

Никогда не зубрил молитв.

Но души если нет, ответьте,

Что ж тогда у меня болит?

Вот сжимается, холодея.

Вот бунтует, не зная мер…

Разве может болеть идея

Или выдумка, например?

Неспроста, вероятно, всё же

Всесоюзно дела верша,

Сам ЦК иногда не может

Обойтись без слова «душа»!

Что ж за хитрая это штука,

Где жилище во мне нашла?

Или нынешняя наука

Впрямь чего-то недоучла?

В сотнях справочников проверьте,

Опровергните сорок раз —

А физически вот, поверьте,

Ощущаю её сейчас!

…Тихо в мире. Светло и звёздно.

Вызревает рассвет в тиши.

Позаботьтесь, люди, серьёзно

О безсмертьи своей души…

Так и началось мое богоискательство, которое завершилось поступлением в Московскую Духовную Семинарию, а затем — принятием священнического сана.

Источник: https://foma.ru/noch-kotoraya-perevernula-moyu-zhizn.html

Молитва алтарника. Рассказ

В Рождественский сочельник после чтения Царских часов протодиакон сетовал:

– Что за наваждение в этом году? Ни снежинки. Как подумаю, завтра Рождество, а снега нет, – никакого праздничного настроения.

– Правда твоя, – поддакивал ему настоятель собора, – в космос летают, вот небо и издырявили, вся погода перемешалась. То ли зима, то ли еще чего, не поймешь.

Алтарник Валерка, внимательно слушавший этот разговор, робко вставил предложение:

– А вы бы, отцы честные, помолились, чтобы Господь дал нам снежку немножко.

Настоятель и протодиакон с недоумением воззрились на всегда тихого и безмолвного Валерия: с чего это он, мол, осмелел? Тот сразу заробел:

– Простите, отцы, это я так просто подумал, – и быстро юркнул в “пономарку”.

Настоятель повертел ему вслед пальцем у виска. А протодиакон хохотнул:

– Ну Валерка чудак, думает, что на небесах, как дом быта: пришел, заказал и получил, что тебе надо.

После ухода домой настоятеля и протодиакона Валерка, выйдя из алтаря, направился в собор к иконе Божией Матери “Скоропослушница”. С самого раннего детства, сколько он себя помнит, его бабушка всегда стояла здесь и ухаживала за этой иконой во время службы. Протирала ее, чистила подсвечник, стоящий перед ней. Валерка всегда был с бабушкой рядом. Бабушка внука одного дома не оставляла, идет на службу – и его за собой тащит. Валерка рано лишился родителей, и поэтому его воспитывала бабушка. Отец Валерки был законченный алкоголик, избивал частенько свою жену. Бил ее, даже когда была беременна Валеркой. Вот и родился он недоношенный, с явными признаками умственного расстройства. В очередном пьяном угаре Валеркин папа ударил его мать о радиатор головой так сильно, что она отдала Богу душу. Из тюрьмы отец уже не вернулся. Так и остался Валерка на руках у бабушки. Кое-как он окончил восемь классов в спецшколе для умственно отсталых, но главной школой для него были бабушкины молитвы и соборные службы. Бабушка умерла, когда ему исполнилось девятнадцать лет. Настоятель пожалел его – куда он, такой убогий? – и разрешил жить при храме в сторожке, а чтобы хлеб даром не ел, ввел в алтарь подавать кадило. За тихий и боязливый нрав протодиакон дал ему прозвище Трепетная Лань. Так его и называли, посмеиваясь частенько над наивными чудачествами и беcтолковостью. Правда, что касается богослужения, беcтолковым его назвать было никак нельзя. Что и за чем следует, он знал наизусть лучше некоторых клириков. Протодиакон не раз удивлялся: “Валерка наш – блаженный, в жизни ничего не смыслит, а в уставе прямо дока какой!”

Подойдя к иконе “Скоропослушница”, Валерий затеплил свечу и установил ее на подсвечник. Служба уже закончилась, и огромный собор был пуст, только две уборщицы намывали полы к вечерней службе. Валерка, встав на колени перед иконой, опасливо оглянулся на них.

Одна из уборщиц, увидев, как он ставит свечу, с раздражением сказала другой:

– Нюрка, ты посмотри только, опять этот ненормальный подсвечник нам воском зальет, а я ведь только его начистила к вечерней службе! Сколько ему ни говори, чтобы между службами не зажигал свечей, он опять за свое! А староста меня ругать будет, что подсвечник нечищеный. Пойду пугану эту Трепетную Лань.

– Да оставь ты парня, пущай молится.

– А что, он тут один такой? Мы тоже молимся, когда это положено. Вот начнет батюшка службу, и будем молиться, а сейчас не положено, – и она, не выпуская из рук швабру, направилась в сторону коленопреклоненного алтарника.

Вторая, преградив ей дорогу, зашептала:

– Да не обижай ты парня, он и так Богом обиженный, я сама потом подсвечник почищу.

– Ну, как знаешь, – отжимая тряпку, все еще сердито поглядывая в сторону алтарника, пробурчала уборщица.

Валерий, стоя на коленях, тревожно прислушивался к перебранке уборщиц, а когда понял, что беда миновала, достал еще две свечи, поставил их рядом с первой, снова встал на колени:

– Прости меня, Пресвятая Богородица, что не вовремя ставлю тебе свечки, но когда идет служба, тут так много свечей стоит, что ты можешь мои не заметить. Тем более они у меня маленькие, по десять копеек. А на большие у меня денег нету и взять-то не знаю где.

Тут он неожиданно всхлипнул:

– Господи, что же я Тебе говорю неправду. Ведь на самом деле у меня еще семьдесят копеек осталось. Мне сегодня протодиакон рубль подарил: “На, – говорит, – тебе, Валерка, рубль, купи себе на Рождество мороженое крем-брюле, разговейся от души”. Я подумал: крем-брюле стоит двадцать восемь копеек, значит, семьдесят две копейки у меня остается и на них я смогу купить Тебе свечи.

Валерка наморщил лоб, задумался, подсчитывая про себя что-то. Потом обрадовано сказал:

– Тридцать-то копеек я уже истратил, двадцать восемь отложил на мороженое, у меня еще сорок две копейки есть, хочу купить на них четыре свечки и поставить Твоему родившемуся Сыночку. Ведь завтра Рождество.

Он, тяжко вздохнув, добавил:

– Ты меня прости уж, Пресвятая Богородица. Во время службы около Тебя народу всегда полно, а днем – никого. Я бы всегда с Тобою здесь днем был, да Ты ведь Сама знаешь, в алтаре дел много. И кадило почистить, ковры пропылесосить, и лампадки заправить. Как все переделаю, так сразу к Тебе приду.

Он еще раз вздохнул:

– С людьми-то мне трудно разговаривать, да и не знаешь, что им сказать, а с Тобой так хорошо, так хорошо! Да и понимаешь Ты лучше всех. Ну, я пойду.

И, встав с колен, повеселевший, он пошел в алтарь. Сидя в “пономарке” и начищая кадило, Валерий мечтал, как купит себе после службы мороженое, которое очень любил. “Оно вообще-то большое, это мороженое, – размышлял парень, – на две части его поделить, одну съесть после литургии, а другую – после вечерней”.

От такой мысли ему стало еще радостнее. Но что-то вспомнив, он нахмурился и, решительно встав, направился опять к иконе “Скоропослушница”. Подойдя, он со всей серьезностью сказал:

– Я вот о чем подумал, Пресвятая Богородица, отец протодиакон – добрый человек, рубль мне дал, а ведь он на этот рубль сам мог свечей накупить или еще чего-нибудь. Понимаешь, Пресвятая Богородица, он сейчас очень расстроен, что снега нет к Рождеству. Дворник Никифор, тот почему-то, наоборот, радуется, а протодиакон вот расстроен. Хочется ему помочь. Все Тебя о чем-то просят, а мне всегда не о чем просить, просто хочется с Тобой разговаривать. А сегодня хочу попросить за протодиакона, я знаю, Ты и Сама его любишь. Ведь он так красиво поет для Тебя “Царице моя Преблагая…”

Валерка закрыл глаза, стал раскачиваться перед иконой в такт вспоминаемого им мотива песнопения. Потом, открыв глаза, зашептал:

– Да он сам бы пришел к Тебе попросить, но ему некогда. Ты же знаешь, у него семья, дети. А у меня никого нет, кроме Тебя, конечно, и Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа. Ты уж Сама попроси Бога, чтобы Он снежку нам послал. Много нам не надо, так, чтобы к празднику бело стало, как в храме. Я думаю, что Тебе Бог не откажет, ведь Он Твой Сын. Если бы у меня мама чего попросила, я бы с радостью для нее сделал. Правда, у меня ее нет, все говорят, что я – сирота. Но я-то думаю, что я не сирота. Ведь у меня есть Ты, а Ты – Матерь всем людям, так говорил владыка на проповеди. А он всегда верно говорит. Да я и сам об этом догадывался. Вот попроси у меня чего-нибудь, и я для Тебя обязательно сделаю. Хочешь, я не буду такое дорогое мороженое покупать, а куплю дешевенькое, за девять копеек – молочное.

Он побледнел, потупил взор, а потом, подняв взгляд на икону, решительно сказал:

– Матерь Божия, скажи Своему Сыну, я совсем не буду мороженое покупать, лишь бы снежок пошел. Ну, пожалуйста. Ты мне не веришь? Тогда я прямо сейчас пойду за свечками, а Ты, Пресвятая Богородица, иди к Сыну Своему, попроси снежку нам немного.

Валерий встал и пошел к свечному ящику, полный решимости. Однако чем ближе он подходил, тем меньше решимости у него оставалось. Не дойдя до прилавка, он остановился и, повернувшись, пошел назад, сжимая во вспотевшей ладони оставшуюся мелочь. Но, сделав несколько шагов, повернул опять к свечному ящику. Подойдя к прилавку, он нервно заходил около него, делая бессмысленные круги. Дыхание его стало учащенным, на лбу выступила испарина. Увидев его, свечница крикнула:

– Валерка, что случилось?

– Хочу свечек купить, – остановившись, упавшим голосом сказал он.

– Господи, ну так подходи и покупай, а то ходишь, как маятник.

Валерка тоскливо оглянулся на стоящий вдали кивот со “Скоропослушницей”. Подойдя, высыпал мелочь на прилавок и осипшим от волнения голосом произнес:

– На все, по десять копеек.

Когда он получил семь свечей, у него стало легче на душе.

…Перед вечерней Рождественской службой неожиданно повалил снег пушистыми белыми хлопьями. Куда ни глянешь, всюду в воздухе кружились белые легкие снежинки. Детвора вывалила из домов, радостно волоча за собой санки. Протодиакон, солидно вышагивая к службе, улыбался во весь рот, раскланиваясь на ходу с идущими в храм прихожанами. Увидев настоятеля, он закричал:

– Давненько, отче, я такого пушистого снега не видел, давненько. Сразу чувствуется приближение праздника.

– Снежок – это хорошо, – ответил настоятель, – вот как прикажете синоптикам после этого верить? Сегодня с утра прогноз погоды специально слушал, заверили, что без осадков. Никому верить нельзя.

Валерка, подготовив кадило к службе, успел подойти к иконе:

– Спасибо, Пресвятая Богородица, какой добрый у Тебя Сын, мороженое-то маленькое, а снегу вон сколько навалило.

“В Царствии Божием, наверное, всего много, – подумал, отходя от иконы, Валерка. – Интересно, есть ли там мороженое вкуснее крем-брюле? Наверное, есть”, – заключил он свои размышления и радостный пошел в алтарь.

Источник: https://foma.ru/molitva-altarnika-rasskaz.html



Добавить отзыв

Введите код, указанный на картинке
Отзывы

Церковный календарь

Афиша

Православный календарь на октябрь 2019
В течение многих столетий в церкви и за ее пределами происходили события, которые позже становились православными праздниками для всего верующего народа. Наши предки почитали Святых, проверяли силу...

Выбор редакции

ПРАЗДНИК РАДОСТИ И ДОБРА: ДУХОВНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА «ЕДИНАЯ ВЕРА – ЕДИНАЯ РУСЬ СВЯТАЯ» В КРЫМСКЕ


С 22 по 31 октября в Крымске по благословению епископа Новороссийского и Геленджикского Феогноста, при поддержке администрации Крымска, в рамках программы «Единая вера – единая Русь Святая» пройдет православная выставка-ярмарка «Кладезь». Организатор программы...