В воспоминаниях людей, с которыми недобрая судьба свела его в те годы, он выглядит довольно эксцентрично: чрезвычайно колоритный персонаж в красной рубахе, ковбойской шляпе и перчатках, верхом на козле – то ли юродивый, то ли просто чудак.
Но на официальном фото в деле – обычный человек, довольно еще молодой, худой и, кажется, ослабевший, растрепанный, неухоженный, с растерянным взглядом. С порядковым номером 747 на тюремной робе. Фото анфас. Фото в профиль.
Нет, красная рубаха и экзотическая ковбойская шляпа действительно были. И невесть откуда берущаяся энергия была, не уничтоженная ни недоеданием, ни физической нагрузкой, ни неволей и вынужденным подчинением отвратительным правилам отвратительного места – Соловецкого лагеря особого назначения.
Много лет он шел где-то по краю воспоминаний других людей – Дмитрия Лихачева, Владимира Зотова, посвятившего ему рассказ с красноречивым названием «Мексиканец» – как полумифический персонаж лагерного фольклора. Но благодаря усилиям разных людей, сохранявших память о безвинно осужденных, он сохранил имя, лицо и биографию. А еще один человек – Алиса Кусти, молодая журналистка и исследовательница, не связанная с ним ни местом, ни временем, ни, кажется, родством, – собрала воедино все разрозненные фрагменты его жизни и написала книгу – «Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярева» Благодаря этой работе сегодня и мы можем рассказать его историю – историю человека, сажавшего сад на Соловках, превратившего эту работу в способ оставаться человеком и созидать красоту там, где все человеческое и все прекрасное, казалось, должно было быть уничтожено.
Одиссея одноглазого дворянина
Родился он в 1886 году то ли в Полтаве, то ли в Санкт-Петербурге в интеллигентной дворянской семье. Отец, Николай Дегтярёв, был известным музыкантом, скрипачом, первой скрипкой Императорского оркестра, 16 лет отслужив в Мариинском театре. С раннего детства мальчик остался инвалидом – в результате несчастного случая потерял один глаз, выпав со второго этажа дома. Казалось, это несчастье навсегда ограничит его возможности. Но ничего подобного.
Он, правда, не стал ни офицером, ни музыкантом, как хотелось бы родителям, и, похоже, даже не получил иного образования, кроме петербургской гимназии Мая и, возможно, коротких курсов. Но выбрал себе совершенно удивительную профессию и еще более удивительную судьбу.
Зиму он проводил в Петербурге, на лето же его, как всякого ребенка из хорошей городской семьи, старались вывезти подальше от города – на природу. Это была северная природа Финляндии или южная природа Туапсе – места очень друг на друга непохожие, и, очевидно, этим своим несходством возбуждавшие особое детское любопытство к устройству природы в целом и растений в частности.
Про него пишут, что он был ботаником, агрономом, в каких-то источниках называют даже академиком. По сути же, он был скорее садовником, обычным рабочим, но с огромным запасом практических знаний и умений. Но в первую очередь – собирателем растений. Подобно тому, как существовали звероловы – люди, путешествующие в поисках экзотических животных для зоопарков и зоологических музеев, Владимир Дегтярев видел себя добытчиком растений и связанных с ними традиций. Он мечтал ездить по миру, собирать редкие для России виды флоры, изучать традиционные сады и методы растениеводства. И поначалу так и складывалось.
В 1904 году его, восемнадцатилетнего, отправили в экспедицию по Северной и Южной Америке для сбора редких семян. Но очень скоро наступил 1905 год, а с ним и неудавшаяся революция, перевернувшая жизнь в стране с ног на голову, и финансирование экспедиции полностью прекратилось. Другой бы посчитал, что на этом его обязанности заканчиваются, договоренности отменяются и следует возвращаться. Любой другой, но только не Дегтярёв. Этот без гроша в кармане принял решение остаться в Америке. Ночевал под открытым небом, нанимался грузчиком, землекопом, и даже – вы не поверите, – ковбоем на калифорнийские ранчо. Но это только начало. Заинтересовавшись традиционной жизнью американских индейцев, он, бросив все, какое-то время жил среди них, изучая быт и культуру.
Из Штатов он перебрался в Аргентину, где служил садовником. Все это время, несмотря на явную тягу к приключениям, он не забывал своей главной страсти, продолжая наблюдения, изучая незнакомую флору, способы выращивания растений и устройство садов. В целом он побывал в США, Мексике, Гватемале, в Панаме, где строил Панамский канал, на Ямайке и Кубе, в Аргентине, Бразилии, Чили, Колумбии, Эквадоре, в Перу, где работал на археологических раскопках, в Боливии, Парагвае, Уругвае и Венесуэле; в Японии он служил садовником, проездом, посмотрел Африку и Европу.
Эти странствия, которые длились в общей сложности около 12 лет, закалили его, превратив дворянского недоросля со слабым здоровьем в крепкого, потрясающе живучего, физические выносливого и нравственно крепкого человека. Бытовой дискомфорт, тяжелый труд, необходимость выживать в сложных ситуациях, в чужой и не всегда дружелюбной среде – эту школу он прошел совсем молодым, и, возможно, она спасала его впоследствии на протяжении двух десятилетий.
Владимир Дегтярев вернулся в России в 1916 году. Он был полон планов, мечтал создавать сады – такие, каких в России еще и не видывали. Но к его возвращению России было не до садов.
Японский сад и ВК
Поначалу он обосновался в Туапсе. Работы почти не было, но зато была любовь – он полюбил девушку, с которой собирался связать жизнь. Оба они мечтали вернуться в Южную Америку и поселиться в Бразилии, надо было только подкопить денег… Кто знает, может быть, они и успели бы реализовать свою мечту до того, как выезд из Страны Советов стал невозможен. Но в 1923 году жена умерла от тифа. Мечты рухнули.
Дегтярев вернулся в холодный и темный Петроград, мало напоминавший город его детства. Он арендовал какой-то кусок земли на окраине, разбил там огород и садик в японском духе, зарабатывая выращиванием овощей. Решил устроить что-то вроде народного театра, причем, поставить ни много, ни мало – пьесу о жрице майя, поразившую его воображение в Аргентине. Какая-то разношерстная публика – от школьников до деятелей искусств – все это ставила, репетировала, строила декорации, которые оказались разрезаны и безнадежно испорчены перед премьерой. Премьера так и не состоялась. Это было воспринято как дурное предзнаменование, и не зря.
Похоже, изначально недоброе внимание ОГПУ привлек именно его странный огород, странная общественная активность и странная переписка с таинственными заграничными корреспондентами. Он действительно вел переписку со своими знакомыми, оставшимися в Японии и Мексике. При вскрытии письма из Мексики ОГПУ обнаружили в конце текста подпись «ВК». Оно означало «Вера-Крус» – город, из которого было отправлено письмо, но чекисты предпочли расшифровать ее как «Великий Князь». Этого было достаточно, чтобы Дегтярева приговорили к 10 годам лагерей за шпионаж и отправили на Соловки.
От лесозаготовок к лесопитомнику
Первые полтора года он провел на самых тяжелых лагерных работах – на кирпичном заводе, добыче торфа и лесозаготовки, где заключенные гибли от истощения. Возможно, только благодаря своей американской закалке он смог выжить в это время.
К счастью, вскоре руководство лагеря осознало, какой уникальный специалист оказался в его распоряжении, и в конце 1926 года он был переведен в сельхозотдел лагеря, где он возглавил работы в парниках.
К тому времени стало понятно, что лесозаготовки на островах идут настолько успешно, что очень скоро лесозаготавливать станет нечего, и Соловки превратятся в промерзшую пустыню. Нужно было как-то восстанавливать уничтоженные леса, и руководства СЛОНа поручило Дегтяреву заняться созданием лесопитомника.
Одновременно Дегтярев получил неожиданную поддержку с воли. Директор Главного ботанического сада РСФСР Иван Палибин и, вероятно, руководитель Академии наук Владимир Комаров, предложили создать на Соловках научную станцию для районирования более южных растений в условиях Заполярья. В качестве руководителя этого направления был выбран Дегтярев. Палибин прислал семена и саженцы, и работа началась.
Это все равно был далеко не курорт, работать приходилось тяжело и много – копать землю, таскать камни, возить саженцы, носить воду, сажать, полоть, поливать, окучивать. Для получения продовольственного пайка приходилось совершать многокилометровые марш-броски. Со своим напарником Дегтярев жил на отшибе, поблизости к посадкам – они сами вырыли землянку, в которой и проводили и лето, и зиму.
Тогда-то Дегтярев и сделался героем лагерных баек. Он действительно выглядел экзотично – яркая рубаха, ковбойская шляпа (по другой версии – сомбреро). Для подсобных работ соорудил повозку, в которую запрягал козла (в воспоминаниях товарищей по заключению он прямо-таки скакал на козле верхом, что выглядит довольно сомнительно).
Но выделяли его среди тысяч других не только экзотические аксессуары. Несмотря ни на что, он выглядел независимым и свободным, не гнулся перед администрацией и охраной, легко переходил с русского языка на французский и обратно, а главное – столько знал, столько видел и пережил, что этого хватило бы на несколько биографий. Он был бодр, он всегда горел какими-то невероятными идеями вроде той, чтоб завезти на Соловки андских лам, и этими идеями легко зажигал окружающих. Но главное – в этом мире тяжелого, вынужденного, подневольного труда он был чуть ли не единственным, кто делал то, что любил, и любил то, что делал.
Работа с растениями как будто придавала новый смысл его жизни на острове. В отличие от других работ, этот труд был осмыслен, интересен и очень человечен. Лагерь убивал – убивал непосильный труд, холод, постоянное недоедание, цинга, инфекции, истощение, сознание собственной беспомощности и зависимости, чувство несправедливости и безысходности. В этом месте убивало все. И в этом месте Дегтярев – вопреки всему – создавал жизнь. Из крошечных семечек проклевывались тоненькие ростки, которые пальцем раздавить – ничего не стоит, но они росли и крепли несмотря ни на что, постепенно превращаясь в молодые деревца – все более сильные, все более стойкие.
В 1929 году в лагере началась волна внутренних чисток – уже осужденных осуждали по второму кругу. Попал под эту волну и Дегтярев. Его обвинили в подготовке к вооруженному восстанию и побегу за границу и приговорили к расстрелу. И. кажется, только риск сорвать программу районирования растений для Крайнего Севера спас тогда з/к Дегтярева – ему заменили высшую меру новым сроком.
В конечном итоге Дегтярев оказался руководителем Дендрологического питомника СЛОНа, который состоял из несколько участков в разных концах Большого Соловецкого острова. В 14 километрах от Соловецкого кремля, в районе Зеленых озер, располагалась основная база питомника, где растили молодняк для восстановления лесов и проводили опыты с семенами разных деревьев. Ближе к центру лагеря находилось парниковое хозяйство, где для лагерного начальства Дегтярев выращивал овощи и цветы – розы, мальвы и маки. А на удаленной опытной делянке в районе хутора Горки высаживали крупные саженцы из Сибири.
Он сажал сибирские кедры, пихты, лиственницы, сирень, барбарис, жимолость, редкие многолетники вроде североамериканской дармеры щитовидной и японских хризантем. Большинство из них категорически не должны были расти на продуваемом ледяными морскими ветрами острове. Но он как-то с ними договаривался – и они росли.
Большая волна
Дегтярев был настолько поглощен своей работой, что когда в 1935 году его освободили досрочно, он… попросил разрешить ему остаться на Соловках и продолжить работу! Нет, он не полюбил свою клетку. Думается, он лишь жалел тех, кого убедил расти на этой неподходящей земле.
Его не оставили.
Но счастливой жизни на свободе так и не случилось. Ему, как и другим освободившимся, было запрещено возвращаться в крупные города, и путь в родной Петербург, теперь Ленинград, был закрыт. Его отправили в Казахстан, где удалось найти место лесничего и научного сотрудника в недавно созданном Алматинском государственном заповеднике в горах Заилийского Алатау. Он снова вернулся к любимому делу – изучал новую для себя флору, занимался лесоводством и создавал собственный сад. Но всего три года спустя, в июле 1938 года волна Большого Террора накрыла его с головой.
Его арестовали прямо на территории заповедника, изъяли бумаги и переписку – все те же старые письма с иностранными товарищами – и предъявили стандартное обвинение в шпионаже в пользу иностранных государств и контрреволюционной деятельности. Следствие длилось менее двух месяцев. 12 октября 1938 года Особая Тройка вынесла приговор – высшая мера наказания. В тот же день Владимир Дегтярев был расстрелян.
Сады могут жить долго, целыми веками, как Ботанический сад Падуи, заложенный в XVI веке или сад Колледжа Вестминстерского аббатства, существующий с XI века. Или даже тысячелетиями – как Гефсиманский сад в Иерусалиме, где восемь вековых олив имеют общую корневую систему, которая может помнить моления Христа о Чаше. Но для того, чтобы сады жили, им, в отличие от дикой растительности, мало тепла, воды и света – им нужен человеческий труд, тепло человеческих рук, внимание и любовь. Лишенные этого, сады дичают и умирают.
Сегодня на Соловках можно посетить ухоженный ботанический сад, но это совсем другие посадки. Их основа была заложена монахами задолго до революции, и место под него было выбрано идеальное – в низине и в окружении холмов и озер, создающих уникальный микроклимат. В условиях такого «термоса» наиболе стойкие культурные посадки смогли пережить и лагерь, и дальнейшее запустение, а впоследствии сад был возрожден.
От посадок Владимира Дегтярева осталось совсем мало – они были уничтожены ветрами и морозами, забиты дикоросами и полностью стерты с лица земли последующей хозяйственной деятельностью. Но самые сильные все-таки выжили. Живы сибирские кедры у хутора Горки. В районе Зеленых озер до сих пор можно встретить нетипичные для островной флоры лиственницы и пихты. И жива память о человеке, который страшной атмосфере ГУЛАга – уничтожающей все атмосфере страха, боли, унижения и несвободы – смог противопоставить такое простое, такое человечное занятие – растить живое.
