«Я всем посоветовал бы встретиться со своей душой. Памяти иером. Романа (Матюшина-Правдина)

Сегодня 9 дней со дня преставления ко Господу иеромонаха Романа (Матюшина-Правдина). Когда записывала для сайта Сретенского монастыря воспоминания братии о нем, игумен Киприан (Партс), духовник обители, благословил обязательно и свои записать.

Вспомнилось 15 января прошлого, 2025 года. Бодро поисповедовавшись у отца Киприана на Дивеевском подворье, мы продолжили исповедальные разговоры – сказано же у апостола: «Исповедайтесь друг другу» (Иак. 5, 16). Пешочком дойдя до Сретенского монастыря, расположились в кафе «Несвятые святые».

Но в какой-то момент разговоры за нашим столиком смолкли.

– Запишите в толстую тетрадь… Это будет самая страшная тетрадь в вашей жизни… Я пришел в монастырь в Печорах – думал, я святой: один на один всегда выходил, всё по-честному, никогда не обманывал никого. Я думал: чем не святой? Представляете?.. А пришел – начал исповедоваться… И я впервые вздохнул полной грудью, когда вот эти камушки бросил (ранее он рассказывал про камни грехов, что мы копим, собираем всю жизнь – О.О.). Потом стою как-то на клиросе, певчим был, и вдруг мне Господь показал в долю секунды состояние моей души. Что враг с ней сделал. Если бы это видение продолжилось – невозможно было бы с ума не сойти. И это ты-то – святой?! Как только земля тебя носит, тварь? Господь мне всё, как есть, открыл. Вот отсюда и начинается исцеление. Я всем посоветовал бы встретиться со своей душой. Увидеть всё то плохое, что мы в себе носим, – что нам мешает, не дает нам покоя. А надо стяжать мир Христов. Мир Христов ни с чем в этом мире не сравним. Когда тебе хорошо, когда у тебя нет врагов. Ты уже с Богом. Ты за всё благодаришь. Всё принимаешь от Бога.

Надо стяжать мир Христов. Мир Христов ни с чем в этом мире не сравним. Ты уже с Богом. Ты за всё благодаришь. Всё принимаешь от Бога

Ту же болезнь. Понимаете? К боли невозможно привыкнуть. А принять страдания можно как очищение, как повод к очищению. Всё плохое записывайте – не жалейте себя! Это как в баню сходить – встать под душ. И надо обязательно не пожалеть себя – казнить самого себя в совести. Муки совести – это самое страшное. И потом прийти к священнику и сказать: я хотел бы поисповедоваться. Это займет не 5 минут, не 10, – может, побольше. А написанное можно просто использовать – не то что как шпаргалочку, но чтобы сердце отзывалось на забытые грехи. И надо говорить только грехи, не надо называть никаких имен. О себе говори – о своих грехах. Потом это можно всё порвать, уничтожить, сжечь. И уже стараться жить ради Христа.

Это отец Роман сидел за соседним столиком.

Кто мы сами есть

А потом какие-то люди пытались дать батюшке денежку под разным предлогом – на лечение или «помяните тех-то». Поминать соглашался, а от денег отказывался.

– Сейчас позову на помощь.

И все смеялись. И он даже вроде крикнул пару раз. И кто-то даже прибежал, хоть и стоял в растерянности: что делать-то?! Не возьмешь же деньги…

Дарители умоляли.

– Что делать? – спросил и отец Роман у нас.

– Берите!

А нас незадолго до этого посетители попросили сфотографировать их с отцом Романом. И он согласился.

– Мы вас сфотографируем сейчас рядом с отцом Нафанаилом (там, в кафе «Несвятые святые», его принт-фреска. – О.О.). Вы вспомните, как он поступал, так и вы поступайте, – у нас в памяти всплыло то, как описан отец Нафанаил в книге владыки Тихона.

– Я помню-помню, – закивал отец Роман, у которого, в отличие от нас, и свои воспоминания об отце Нафанаиле были. – Он не так прост, как на этой фотографии.

А на стене в кафе – весь светлый такой, улыбается. Хотя, впрочем, когда стала пересматривать сделанный в тот день снимок, поняла, что тот принт просто сделан под имитацию живописи – такой ликующий импрессионизм.

Так, когда-то в Дивеево, помню, две молоденькие инокини застыли, изумленные, у едва начатого Александром Шиловым портрета игуменьи Сергии:

– Ага, добрая такая… Всегда бы так.

А сын художника смеялся: мало того, что это взгляд художника, так это же еще и только подмалёвок пока, без наведенной резкости.

Вот и отец Роман, сам для нас тогда герой, сошедший со страниц «Несвятых святых», фокусировал действительность:

– Когда он шел, дети разбегались, птицы разлетались. Книжные персонажи начинают жить отдельно от реальной жизни.

– А братия тоже разбегались? – уточнила подруга (она экскурсовод в Печорах).

– Братия – по-разному. Там старцы были – отец Иоанн, отец Адриан, отец Серафим, отец Феофан… Тем не менее – старцы были, а все жили по-разному. Старцы старцами… Кто вот был отец у великомученицы Варвары? Поэтому нам опираться на то, кто у нас там родственник, кто у нас старец был, не приходится. Главное – кто мы сами есть, как заповеди исполняем. Простите меня, я болтун.

– Батюшка, а как исполнять заповеди? – когда перед тобой человек-эпоха, надо спрашивать, как кажется, что-то самое существенное.

– Я вас сейчас помажу… отмажусь… О! Отмажусь, – отцу Роману понравилось слово.

Помазывает мне лоб, и я – вместо того, чтобы проникнуться высотой момента: на исполнение заповедей помазывают, считай, на стяжание Божиего Царства, – ему шепчу:

– Берите деньги и отмазывайтесь (дарители тоже в очередь на помазание встали)!

Потом фотографировались у Владимирской иконы Богоматери – той, что там же, в кафе.

– Все радостные, только я испортил там весь кадр, – бормотал тот, кто и был тогда источником нашей радости.

Кто пошел бы в архиереи?

– Благословите на служение словом на ниве церковной словесности, – спохватилась я. Мы все тогда уже были в каком-то по-детски патетическом настроении.

Когда записывала воспоминания архимандрита Иова (Гумерова)ⁱ, он ставил песню отца Романа «Яблони детства», и мне сейчас те наши пикировки в кафе вспоминаются под аккомпанемент этой мелодии и чистого голоса иеромонаха-поэта:

…Когда б не Бог, зовущий всех нас в детство,
Кто выжил бы без смысла и Любви?

А ту высокопарную фразу про служение я вывела некогда, начитавшись святителя Игнатия (Брянчанинова) да пожив в блаженном молчании в посвященном ему скиту на окраине Екатеринбурга, в записочке на литургию с прошением – в Ново-Тихвинском, на Урале, монастыре, а после помолилась такими же словами батюшке Серафиму в Дивеево – и сработало... Я тогда перешла из светской журналистики в церковную.

И на меня так вдруг нахлынули переживания поры церковной юности.

А отец Роман, с тем прицепившимся тогда к нему мальчишеским «отмазаться», сделал внезапно испуганное лицо:

– О как… Я даже не знаю такого…

И благословил. Но к руке приложиться не дал.

– Если б была моя воля, сказал бы: хочешь быть архиереем – ты должен сам руки всем целовать. Кто пошел бы в архиереи? – прокомментировал.

Вспомнив архиерея, о котором тогда написала книгу («Мы должны учиться побеждать любовью»), – спрашиваю:

– А почему из заздравной просфоры две частицы вынимаются, а из той, что об упокоении, – одна?

– А потому что там просто: упокой, Господи – и одна частица вынимается… – задумался он. – А о здравии… Это всё в требнике написано… Одна за Патриарха вынимается, а другая – за всех верующих…

– А митрополит Филарет (Вахромеев) вынимал еще одну частицу и из просфоры за упокоение со словами: «Помяни, Господи, всех в час сей скончавшихся». То есть и из той, что за упокой, вынимал две.

– Мы с ним были знакомы. Когда-нибудь я, – тут у него вырвалось нечто из почти гангстерского лексикона, – расскажу.

И ретировался поспешно.

Бандитская тема. Ко спасению

В тот вечер мы с подругой отнесли от игумена Киприана (Партса) из Сретенского монастыря – отцу Киприану (Буркову) в Высоко-Петровский огромный такой круглый хлеб. Посидев и там в кафешке, обсудили новую книгу. Поговорили попутно про СВО.

…Остался привкус неисполненного благословения. Ни одна из тех книг – ни написанная, ни планируемая, – не изданы. Но – как алиби – напев отца Романа:

Лучшая поэзия – молчание.
Лучшее молчание – моление.

Лучшая молитва – покаяние.
Покаянье тщетно без прощения.

Лучшее пред Богом предстояние –
В глубине высокого смирения.

Перечитываю текст и думаю: откуда эта бандитская тема? А! Вспомнила. «Что сейчас будут писать?

«Что сейчас будут писать? Безудержную похвалу, – отнекивался отец Киприан. – Отцу Роману это надо? Ему сейчас надо, чтобы за него молились»

Безудержную похвалу, – отнекивался отец Киприан (Партс) от просьбы поделиться воспоминаниями. – Отцу Роману это надо? Ему сейчас надо, чтобы за него молились». Он и вправду писал:

Чем больше слов, тем меньше правды в них.
Молитв прошу! Прошу молитв одних!

И я уже почти было согласилась, но оказалась все-таки в просфорне Сретенского монастыря. Это просто отец Иов (Гумеров) исполняет заповеди, так и пояснил:

– «Просящему у тебя – дай» (Мф. 5, 42).

И мы с ним записали воспоминания, а келлия у него – напротив просфорни… А в просфорне – отец Киприан.

Застигнутый врасплох, он чуть ли не первое, что произнес:

– Он бандит.

– ?..

Потеряв дар устной речи, про себя успокоительно подумала: «Ну, да, а как еще сподвигнуть на молитву…» (про молитву – это отец Киприан эсэмэсками отвечал).

– Что он носил? – продолжал отец Киприан, разделывая просфоры.

– Куколь.

«Он действительно не принимал наших клобуков, говорил, что они из турецких фесок сделаны, что так и есть», – комментировал потом отец Илиодор (Шевчук). «А это, наверно, покаяние друг в друге стимулируют…» – думалось мне в тот поздний уже час, когда записывали с ним воспоминания после всенощной накануне Вознесения.

На Вознесение был третий день по преставлении отца Романа ко Господу. Хорошо, конечно, всем нам, разбойникам, покаяться, чтоб так вот ко Христу празднично вознестись.

Хорошо всем нам, разбойникам, покаяться, чтоб так вот ко Христу празднично вознестись

Про сегодняшний 9-й день никто никаких версий пока не выдавал. А 40-й, как высчитал тогда же отец Киприан (Партс), у отца Романа приходится на Собор всех дивеевских святых. И мне снова вспомнилась наша веселая встреча в кафе «Несвятые святые» на память батюшки Серафима – по пророчеству, проповедника всемирного покаяния. И тезка его – преподобный Серафим Вырицкий – говорил:

– Россию спасет разбойничье покаяние.

Богу слава.