Эту историю я услышал от одного батюшки, которого знаю давно, можно сказать, с детства. Она запечатлелась в памяти, врезалась в душу чувством тревожного ожидания и искренней надежды. Впрочем, судить о ней вам, дорогой читатель, я же лишь донесу её до вашего рассуждения.
Однажды при встрече — не припомню уже, в храме или где-то рядом — отец Феофил поведал мне эту историю.
— Просьба была неожиданная, — начал он. — Не то чтобы я растерялся или оробел, но в глубине души почувствовал какую-то авантюрность этой затеи.
Началось всё с телефонного звонка. Звонили из свечной лавки, и знакомый голос дежурной оповестил меня о просьбе совершить таинства Соборования и Причастия в отделении реанимации местной больницы. Просьба исходила от родителей тринадцатилетней девочки, которая находилась там в крайне тяжёлом положении. Мать рассказала мне вкратце, как могла, о сложной, запущенной форме онкологии у дочери. Девочка, прямо говоря, умирала и, конечно, не знала о своём положении. Родительница, на первый взгляд, не принадлежала к людям воцерковлённым или даже околоцерковным и, по-видимому, выполняла чей-то совет — позвать священника, в смутной надежде на вмешательство свыше. Я же взирал на эту ситуацию как ремесленник: закажут — сделаем, не особенно задумываясь над удивительным хитросплетением судеб, уготованных нам Великим и Всеблагим Промыслом Божиим.
Но дело оказалось непростым. Реанимационное отделение — место особого режима, где борются не только с недугами, бактериями и вирусами, но и с посторонними, даже если эти посторонние — близкие родственники.
Два дня мы не могли попасть в палату к болящей: там беспрестанно хлопотали строгие врачи. Тогда мы решили прийти до начала рабочего дня, то есть очень и очень рано, и, к счастью, достигли желаемого.
Было непривычно пусто, и странное чувство охватило меня: грусть от предстоящей встречи смешивалась с тихим торжеством оттого, что мы никому не мешаем и никто не потревожит нас.
Передо мной лежала девочка под белым одеяльцем. От её рук тянулись тонкие трубочки, вставленные в катетеры. Позади кровати и по бокам тихо гудели какие-то приборы, рядом высился металлический штатив для капельниц. В палате стоял стойкий запах больничных препаратов — не то спирта, не то хлорки.
Меня разглядывали большие, любопытствующие глаза с распахнутыми ресницами, обрамлённые следами болезненной усталости на бледном овале лица. Цвета волос я не запомнил, да и разглядывать её было неудобно и некогда: в любую минуту могли войти доктора, и наша встреча была бы свёрнута.
Поэтому, не теряя времени, я бодро и деловито, положившись на помощь Божию, приступил к таинству. Молитвы текли спешно, но со вниманием, без лишней суеты. Наконец настало мгновение исповеди и самого Причастия, и мне, уже немолодому священнику, вдруг передалась отчаянная надежда матери на чудо.
«Вот, — думалось мне, — маленькая лжица опустится в Дарохранительницу, красный плат прикоснётся к устам отроковицы, стирая следы Причастия, и пациентке вдруг сделается легко и радостно». От этих фантазий меня объял непонятный трепет, похожий на прикосновение страха.
Но лицо девочки вдруг стало странно подёргиваться, тело начало отвечать конвульсивными движениями. Левая рука, будто сама по себе, взметнулась вверх и застыла в неестественном положении. Девочка испуганно смотрела на мать огромными глазами и с волнением спросила: «Мама, что это со мной?»
Мне по долгу службы иногда приходилось видеть умирающих, и симптомы приближающейся смерти были знакомы. Меняющаяся частота дрожи телесных членов, хриплое дыхание умирающих — всё это следствие разрешения души от уз бренного тела. Но наблюдалось это, как правило, у людей, прибывающих уже в глубокой коме, в бессознательном состоянии.
Здесь же, при ясности ума и в полном сознании больной, я впервые увидел, как душа, снабжённая залогом вечности, уже готова покинуть тело ребёнка, который не подозревает и не осознаёт этого. И лишь бесконтрольные движения тела смутили и испугали её.
В это время в палату вошла делегация врачей, начинающих плановый обход, и нас попросили немедленно удалиться.
Мы уходили быстро, будто спасаясь от ответа на незаданный вопрос. В тот момент мне ничего не хотелось говорить матери девочки. А несколько дней спустя в церковной лавке мне сообщили, что юная пациентка умерла на следующий день после нашего посещения.
С одной стороны, эта история глубоко печальна, ведь все мы любим жизнь. Но есть и другая сторона. Человек, отягчённый смертельным недугом, обещающим мучительную кончину, причастился вечной жизни через Таинство Причастия, облегчил и очистил душу в Таинстве Покаяния. Избавился от уз, удерживавших его в этом мире, и легко, как мотылёк, вспорхнул в мир иной. Та самая последняя соломинка и сработала во спасение души — тогда как мы думали лишь о целостности того, что видим телесными очами.
«Господу всегда виднее, что́ следует спасать», — вздохнул отец Феофил, окончив рассказ.
Протоиерей Владимир Фролов.
