«Боль не проходит, это неправда»: смотритель «Города ангелов» в Беслане – о трагедии 14 лет спустя

Просмотрено: 1153 Отзывы: 0

«Боль не проходит, это неправда»: смотритель «Города ангелов» в Беслане – о трагедии 14 лет спустя

В любой день, в любое время здесь, в небольшой сторожке, можно найти смотрителя Касполата Рамонова. В том черном сентябре он принес сюда гроб своей дочери и не смог вернуться в жизнь.

«Боль не проходит, это неправда»: смотритель «Города ангелов» в Беслане – о трагедии 14 лет спустя
Касполат Рамонов

Его дети

– Два часа назад, до твоего приезда, было. Семья – муж с женой и маленькие дети. Молодые, лет до 30, наверное. Мать с детьми здесь походила, а потом подходит ко мне и спрашивает: «Здесь что? Мы с Урала приехали. Что это?» – дальше Касполат молчит. Он бы, наверное, на том и закончил разговор. Для него этим вопросом сказано как будто все, что вообще можно сказать словами.

– Что вы ей ответили? – спрашиваю после густой тяжелой тишины.

– Ответил, как есть. Что здесь дети из первой школы. «Когда это было?» Я говорю: «14 лет назад». – «Да? А что, дети погибли?»

В такие моменты смотрителю «Города ангелов» Касполату Рамонову бывает не то что неприятно или обидно. Ему бывает невыносимо больно. Он хочет спросить у людей: для чего вы сюда пришли? Зачем вы здесь, среди моих детей, ходите?

– Вы их всех своими детьми называете?

– Они все мои. И для меня они более живые, чем весь остальной мир. Сверху все видно. Где «Древо скорби», если поднимешься туда, там цветник. Это могила. Там захоронены фрагменты, что остались неопознанными в лаборатории в Ростове. В одном гробу мы их похоронили.

Бывает идеальная погода, листочки не шевелятся на деревьях, а с этого места выходит ветер, как смерч раскручивается, венки, цветы, вазы – все, что есть по дороге, поднимает в воздух, доходит до границы старого кладбища, там все роняет и пропадает. Это я уже наблюдал много раз. И священников спрашивал, и местных стариков, и мусульман – не могут объяснить, что бы это значило.

Ребята, что у меня работают – кто-то убирает, охранники и так далее, ночью здесь обязательно кто-нибудь есть – так вот, они начинают работать и через день-два подходят: «Вы извините, мы не можем. Ночью слышим детские голоса».

В детстве мы друг друга пугали: кто самый смелый, кто посмеет ночью сходить на кладбище. Конечно, все боялись. А сюда даже маленькие дети приходят. Не страшно. Здесь очень положительная энергетика, очень.

– Касполат, а как вы приняли решение остаться здесь смотрителем? Это же ваша личная инициатива.

– Честно, я не помню. Просто остался. Первое время я вообще не помню. Сейчас мне ребята рассказывают, что, бывало, меня завалит снегом, а я сижу. Я не помню всего этого.

Оттуда нельзя никому

Когда 1 сентября 2004 года во дворе бесланской школы №1 прозвучали первые выстрелы и террористы погнали заложников в спортзал, Касполат Рамонов надевал туфли в прихожей, чтобы отправиться на работу в таможенную службу – мечта любого осетина начала двухтысячных, да и, чего греха таить, наших дней.

Знаток оружия, он бы не спутал этот звук ни с каким другим, но кому пришло в голову стрелять в такой день, с утра? Выбежал на балкон – тихо. Вернулся в дом, взял лопатку для обуви – опять стрельба. Рванул на другую сторону, на лоджию – ничего. Почти успокоившись, пошел в прихожую во второй раз, и тогда уже тишину над Бесланом, над Осетией, над всем миром окончательно разорвали автоматные очереди.

Касполат побежал к школе. Как все родители, он хотел быть рядом со своими детьми, но не успел – двери спортзала уже закрыли за последним заложником – Алетой Сабановой, мамой Амины и Санеты. Она так же услышала залпы, но прибежала к школе быстрее, так как живет совсем рядом, в Школьном переулке.

– Или убейте, или пустите меня туда, там мои дети, – кричала она террористу.

– Туда можно всем, оттуда – никому, – рычал он.

Касполат стоял перед оградой школы, охваченный ужасом, как все вокруг, не понимал, куда деть себя, что делать, и не знал еще, что через пару часов его младшей дочери Диане по великому счастью удастся сбежать, что жена его Алла и сын Ирбек проведут в спортзале без еды и воды три бесконечных дня, а потом выйдут, и семья их разрушится.

Не знал он в те первые минуты и самого страшного – старшая, любимая его дочь Марианна останется в том душном спортзале навсегда.

– Я приносил домой вечерами по два пакета продуктов – назавтра ничего уже не было, – рассказывает Касполат, сидя в своей сторожке. – Марианна таскала все на улицу – детям, кошкам, собакам. Такая добрая была. Если кто-то угостит ее конфеткой, она сама не съест, пока мне не предложит и пока я не скажу, что не хочу. Такая добрая. Бывало, я поздно приходил. Она никогда не спала, меня ждала. Я прихожу, втихаря в прихожке обувь снимаю. – Пап, это ты? – Да, спи. – Через минуту она уже спит, но, главное, меня дождалась.

Как-то летом здесь кузнечик по всей территории носился-носился, а потом поселился у Марианны на цветах. Кто-то маленького котенка подбросил, котенок ходил-ходил по территории, потом к Марианне в цветник забрался, улегся там спать. Щенок пришел – около Марианны спал. Наверное, даже животное, даже кузнечик чувствует ее доброту.

Белая и черная жизнь

В сторожке Касполата Рамонова ничего лишнего: рабочий стол с компьютером, несколько стульев, бойлер, электрический чайник, набор чашек на случай гостей. К нему, бывает, даже министры заезжают, но Касполат не делит людей по должностям, регалиям, национальности и вероисповеданию. Для него есть только нормальные и ненормальные люди, и за 14 лет здесь отличать одних от других он, кажется, научился.

– Если человек мне неприятен, если я знаю, что это плохой человек, я не буду с ним даже здороваться. Он может мне руку протягивать, а я ему скажу: «Каково? Ты кто?» и не подам в ответ. У нас в Осетии это не принято, но я такой человек, – объясняет Касполат.

Через открытое настежь окно видна полоса дороги, ведущей в аэропорт и назад, в Беслан. По ней изредка проезжают машины. Вокруг так тихо, что слышно, как из шланга на газон льется вода. На стене в кабинете висит фотография 15-летней Марианны в школьной форме, а на заставке компьютера – фото «маленькой бандюганки» – четырехлетней дочки Рамонова от второго брака. Касполат говорит, что она очень похожа на Марианну, такая же добрая.

На столе в стеклянном стакане горит церковная свеча. Когда от нее останется одна только восковая клякса, смотритель поставит новую. Когда воска на дне стакана наберется слишком много, он почистит его и вернет на стол. Сколько всего таких свечек зажжено и поменяно за четырнадцать лет, не сосчитать. Практически каждый день у кого-то из 266 человек, похороненных здесь, день рождения. Тогда Касполат зажигает свечку еще и на могилке. Он не любит, когда «Город ангелов» называют кладбищем. Для него это святое место.

– Люди разные. Есть, как эта девчонка с Урала, а есть другие, – продолжает смотритель. – Приезжают со всего мира, подходят и говорят: «Мы приехали в Осетию, в Беслан не по делам, не в командировку, не отдыхать, а приехали в «Город ангелов». Кто-то ездит в Иерусалим, в Ватикан в святые места, а мы приезжаем сюда, для нас это самое святое место».

– Вы бываете в школе, в спортзале?

– Редко.

– Было достаточно споров о том, сохранять его, сносить ли, строить ли на его месте храм. У вас на этот счет какое мнение?

– Несколько лет назад стали снимать окна в школе, а я сказал рабочим: «Не трогайте». Кто-то из руководства приехал – я не помню, кто это был – говорит, это специалисты, которые консервировали концлагерь Освенцим, они разберут, потом соберут, законсервируют школу в таком виде, в каком она была после штурма. Окна сняли, и где это уже несколько лет? Куда это всё дели? Пустые глазницы.

Для чего сохранили тот же Освенцим? Брестскую крепость? Дом Павлова и так далее? Чтобы люди видели и знали, что это было. Чтобы больше никогда такое не повторилось. А теперь эта девчонка спрашивает меня: «А что это? Что здесь было?» – неожиданно рассказ Касполата обрывается, тонет в музыке, которая в сравнении с тишиной кладбища кажется невыносимо громкой.

Если вы когда-нибудь попадете в Осетию и будете добираться до аэропорта на такси, проезжая «Город ангелов», ваш водитель, скорее всего, уберет звук почти на ноль или совсем выключит – это неписаное правило в республике знают все. Поэтому, когда в открытое окно сторожки ворвалась зажигательная музыка, Касполат изменился в лице и надолго замолчал.

– Эта мразь не знает, где он проезжает? Вот тебе пример, насколько люди разные. Другие, нормальные, проезжают, остановятся, из машины выйдут, с опущенной головой минуту постоят и едут дальше. Жизнь белая и черная. Если бы все люди были хорошие, этих детей здесь не было бы.

Где Бетик, почему не бежит навстречу

Касполату Рамонову немного за 50. У него усталый взгляд, хриплый тихий голос, настолько тихий, что к словам его надо прислушиваться, шрам через всю шею после тяжелой операции. 14 лет назад он работал на таможне, параллельно занимался бизнесом, не умел и не любил отдыхать, потому что и 24 часов в сутки ему было мало.

Всю эту богатую делами, смыслом, любовью жизнь 1 сентября 2004 года стерли, как будто ластиком, и стала она похожа на пустой лист грязно-белого цвета, как редкий южный снег на свежем кладбище. Он принес туда свою Марианну и не смог вернуться домой, на свою улицу, в свой двор, в Беслан, в жизнь.

Как, куда возвращаться? Во дворе, где жил Касполат, две пятиэтажки – одна их, а в другой, тоже в первом подъезде, жили Адырхаевы. У них мальчик, три годика, Альберт, а по-домашнему Бетик. Такой золотой ребенок был, маленькое солнышко. Дай ему послушать песню на французском – не на английском, не на русском, не на осетинском, а именно на французском, нравился ему этот язык – Бетик повторит слово в слово, такой он был толковый. Каждое утро он ждал, когда Касполат выйдет из подъезда на работу, бежал к нему навстречу, хватал за руку, вместе они шли в гараж, на машине делали круг почета по двору, а потом Касполат давал Бетику мелочь на конфеты. В последнее такое утро, 30 августа 2004 года, Бетик бежал к маме со словами: «Смотри, сколько денежек он мне дал!», но не добежал, а свернул в сторону магазина. 1 сентября мама взяла Альберта на линейку к старшим детям.

Касполат не помнит, сколько прожил в Беслане после школы – день, год, два, три. Но все то время он выходил утром из подъезда и искал глазами маленького Бетика, где он, почему не бежит навстречу?

– Я боюсь на люди ходить. В Беслан я выезжаю только по необходимости. Как когда-то один мой коллега сказал: «Он добрый, он очень добрый, но если сказать «он очень жестокий» – это значит ничего не сказать». Я не могу смотреть на несправедливость. Просто кто-то бумажку бросил – для меня это ненормально, не говоря уже об остальном. Я вижу, кто-то бумажку бросил, я десять раз попрошу вежливо, культурно: «Пожалуйста, это нехорошо, это неправильно». Когда не понимают, могу и очень жестко поступить.

– Много сейчас несправедливости в Беслане и вообще вокруг?

– Очень. Как бы сказать… Моя хата с краю – все живут по такому принципу. Когда видят что-то нехорошее, они это место просто обходят или молчат, в этом наша беда. Никто не делает замечаний – а вдруг мне ответят грубо, зачем мне это надо? Это нас и губит.

– За 14 лет изменились люди, изменилось отношение в Осетии к трагедии?

– У некоторых да. Как бы это объяснить… После школы как будто мозги людям прокрутили, особенно в Беслане. Я родился и вырос в селе Бирагзанг, а сюда переехал лет 25 назад, потому что лучше народа не было нигде. Самый добрый, самый порядочный народ был в Беслане. После школы, после 2004 года, стало наоборот. Я не знаю, что их так изменило – деньги, эти всякие гуманитарки, льготы и так далее. Я не знаю. Но хороших людей осталось мало в Беслане.

Отношение другого населения республики к Беслану, наверное, слышали: вот, там деньги, то-сё. Да, есть это, но всех под одну гребенку стричь не надо. Про себя скажу, – Касполат берет со стола сложенную треугольником бумажную салфетку, – даже этого не взял, хотя в Беслан пришли не машины, не вагоны, а эшелоны гуманитарки. Большая часть разворована, все об этом знают. Денег пришли миллиарды. Я рубля не взял. Так называемым пострадавшим раздали квартиры – и по одной, и по две, и по три квартиры кому-то досталось. Ни одного метра, ни одного сантиметра я себе не взял.

Разные люди

У смотрителя «Города ангелов» дел не меньше, чем у таможенного служащего, столько, что работать не с утра до ночи, а 24 часа в сутки. На памятниках сломаются камни – надо поменять плитку, цветы поставят – надо вовремя все убрать и вытереть. Хомяки опять же. Не уследишь – будут рыть норы и таскать цветы. Много вреда от сорок – без конца пачкают памятники. Или вот привычка – помянуть и вылить на цветы сладкую воду. Люди не думают, что потом на том месте заводятся муравьи, а в таком количестве цветников вывести муравьев – целое дело.

Касполат знает в своем городе каждый цветочек, каждую веточку. Когда он рассказывает о ком-то конкретном – о сестрах Смирновых 15 и 16 лет, которые жили в поселке Мирном, в Чечне, потом началась война, их семью взяли в плен, чудом отпустили и они бежали в мирный Беслан; или об Анжеле Косовой: она с родителями переехала в Москву, но очень скучала по старой школе, в то лето, как обычно, была на каникулах у бабушки и попросила отпустить ее на линейку увидеться с подружками – когда Касполат рассказывает о них, он обязательно добавляет: «налево от «Древа скорби» по первому ряду третья могила» или «могила справа, второй ряд, в самом центре, перед дорожкой». Он знает историю каждого, кто здесь похоронен, и каждого, кто приходит сюда скорбеть. Даже если посетитель заходит с другой стороны кладбища, за 200 метров от сторожки, он по походке понимает – посторонний это человек или свой, из родителей.

Они, родители, говорит Касполат, разные, как и вообще все люди. Есть те, кто приходит сюда каждый день, кто приходит несколько раз в месяц, и таких много. Есть те, кто приходит сюда только в траурные дни. А есть и другие, кто сюда совсем не приходит. Их мало, но они есть. За могилами их детей Касполат ухаживает сам. «Они все мои», – много раз повторяет он.

– Вы говорите, редко бываете в городе, получается, вам здесь лучше, чем среди людей?

– Получается, да. Правда, и здесь меня достают каждый день, реально доводят. Какой-нибудь, извини, пожалуйста, приезжает, останавливается, заходит: «А где тут туалет?» Взрослый, при галстуке мужик. Я говорю: «Куда ты пришел?» Он говорит: «А что такого? Почему здесь туалета нет?» Я на него смотрю, говорю: «Ты куда пришел?» Он: «Чего ты со мной так разговариваешь?» Я говорю: «Сядь в машину, уезжай, пожалуйста». Он начинает: «Что тебе не нравится? Ты кто такой? С каких делов здесь туалета нет?» Как к таким людям относиться? – Касполат как будто ждет ответа, но, не дождавшись, продолжает:

– Я говорю, люди разные. Всякое бывает: и хорошее, и плохое. Раньше много людей приезжало, начиная с конвертика и кончая сумкой с деньгами: «Мы хотим помочь». Я говорю: «Я ни рубля никогда не возьму. Если рубль когда-нибудь возьму, это буду уже не я. У меня есть списки раненых детей, остались дети-инвалиды. Вот вам списки, хотите, методом тыка, хотите по фамилии, по имени выберите, вот вам адреса, езжайте и конкретно кому-то помогите, но я рубль никогда не возьму».

– Вы наверняка задавали себе вопрос, почему вы здесь. Как вы это объясните?

– Это пусть люди как-нибудь объясняют, а я не знаю.

Я никому ничего не должен, а только моим бедным детям я должен. Некоторые из них нужны только мне.

Вот женщина, – Касполат показывает через окно на женщину в трауре. У нее умерла мать, она зашла попросить, чтобы смотритель разрешил им проехать на машине через это кладбище на старое. – У нее мальчик здесь. Как-то зимой выпал снег, это лет десять назад было, может, меньше. Соседка ее, у нее ребенок тоже здесь, звонит этой, которая зашла: «Давай съездим туда, приберем». Эта ей отвечает: «Что мне – делать больше нехрен? Каспер там, пусть он…» Меня Каспер называют, знаешь?

– Нет.

– «Каспер там, пусть он и убирает». Такие люди разные. Другие родители – выпал снег, они с раннего утра здесь, приберут.

– Что в жизни самое главное, как вы думаете?

– Для кого как, а для меня, я с гор, – жить по чести, по совести. А прожить без чести и без совести… Я в пример привожу своего отца и дядю, они жизнь прожили, про них плохо никто не скажет. А сейчас мало людей с такими понятиями, сейчас для многих бог – это финансы, деньги. Но я всегда говорю, все равно хороших людей много, больше, чем плохих.

Касполат Рамонов узнал за эти годы столько человеческих судеб, поступков, слез, боли и глупости, трусости и отваги, что мог бы написать целую книгу. Она была бы о том, что все люди разные. Он видел мать, которая добровольно пошла в школу за своими детьми и третьего сентября вытащила их живыми; видел отца, который бросил в школе своего маленького сына, сбежал и живет, а ребенок остался там навсегда; он знал учительницу, которая встала у окна на колени, чтобы дети по ее спине выбирались из спортзала, стольких спасла, а сама погибла; знает он также другую учительницу, которая в своем резюме пишет, что регулярно убирает мемориальный комплекс, хотя Касполат за 14 лет ни разу не видел ее на кладбище; он говорил с обезумевшими от горя женщинами, отговаривал их от самоубийства, потому что это значит, что там, наверху, они никогда не встретятся со своими детьми, а для них это самое страшное; он видел, как люди доставали из багажников охапки цветов, шли плача, клали цветы на каждую могилку и так же со слезами уходили; он видел много-много слез, но не может вынести, как плачет только один человек во всем мире – Феликс Тотиев. Здесь похоронены шесть его внуков, все дети обоих его сыновей. Когда Феликс приходит на кладбище и молча, опершись на палочку, сидит перед шестью могилами, Касполат заводит синюю “ниву” и уезжает как можно дальше.

– Боль не проходит, это неправда, – говорит смотритель. – И горе не меняет людей. Не забывать бы мне это выражение. Надо записать: горе не меняет людей.

Во Владикавказ мы возвращаемся на такси. Наш водитель, седой осетин с большими натруженными руками, жалуется, что дорогу, по которой нам ехать, ремонтируют уже три месяца, что бензин стал совсем дорогим, и еще интересуется, что мы делали в «Городе ангелов».

– Касполат? Да, он всегда там.

– А вы из Беслана? Помните те дни?

– Как не помню? Здесь все всё помнят. Я тогда работал на автобусе, мы все были там, ждали, в любой момент готовы были ехать, куда надо, везти, кого надо. Город не жил в эти дни, ждал.

– У вас был кто-нибудь в школе?

– Дочка моего двоюродного брата. Они не могли ее опознать. Все обожженное было. Девочку узнали по петличкам платья и по сережке – одна сережка у нее осталась.



Добавить отзыв

Введите код, указанный на картинке
Отзывы

Церковный календарь

Афиша

Православный церковный календарь на июль 2021 года

Июль 2021 года для православных верующих ознаменуется несколькими важными праздниками. Какими? Читайте в нашем материале перечень церковных праздников в июле...

Выбор редакции

День Крещения Руси на Кубани отметят колокольным звоном

28 июля 2021 года, в день памяти святого благоверного князя Владимира, а также памятной даты Дня Крещения Руси, по благословению Святейшего Патриарха Кирилла...