Синий карандаш

«Кто был никем – тот станет всем!»

Начиная со второй половины дня эта строка международного пролетарского гимна и гимна РСФСР непрестанно крутилась в мозгу. Странное дело: из всего митинга, на котором прозвучало столько ярких речей (в том числе выступили прибывшие из Симферополя товарищи Бела Кун и Самойлова), в памяти отложилось лишь это.

Хотя нет… Председатель Крымревкома и секретарь Крымского обкома РКП(б) говорили весьма зажигательно и по делу. Все правильно.

Крепить пролетарскую дисциплину. Повести решительную борьбу за чистоту партийных рядов. Избавить профсоюзы от меньшевиков и других соглашателей. И самое главное – выкорчевать гидру контрреволюции.

То, чем он и занимался.

И для чего ему не нужно было напутствий.

Было 10 декабря 1920 года. Рваные клочья облаков над вершиной Ай-Петри напоминали пелену погребального савана, готового опуститься на Ялту. Город, который еще совсем недавно был местом концентрации буржуазии. При Врангеле здесь развлекались, кутили. И даже снимали кино.

Теперь пришло время расплаты.

Тех, кто не уплыл на чужбину, предстояло взять на учет, распределить, подчинить, переварить. Все, как говорил товарищ Ленин.

Конечно, в Ялте и ее окрестностях было никак не триста тысяч буржуев, однако работа предстояла большая.

Но он был к ней готов.

«Кто был никем – тот станет всем!» Гениальная фраза. Не просто лозунг – руководство к действию. Формула новой жизни

«Кто был никем – тот станет всем!»

Гениальная фраза.

Не просто лозунг – руководство к действию.

Формула новой жизни.

Сидя за дубовым столом, он перебирал в уме тех, чьи анкеты уже рассмотрел. Не имена, не судьбы – просто цифры в отчете. Кто они, эти люди? Чины Русской армии – мобилизованные и добровольцы – без разницы. Медсестры, адвокаты, журналисты, дворяне, купцы, владельцы гостиниц – все эти бывшие люди, которые еще совсем недавно здесь правили бал.

А теперь они либо выполняли повинность, либо сидели в подвалах в ожидании своей участи, либо тряслись в страхе в ожидании, когда за ними придут.

Кем они были? Всем.

Кем стали? Ничем.

Фраза работала и в обратную сторону.

Он вспомнил о своей жизни раньше.

Сын безземельного крестьянина из Лифляндской губернии. Три класса сельской школы да один класс приходского училища. Мать умерла рано. Старший брат, заменивший отца, не пустил его в город – заставил батрачить.

Попытка уехать в Ригу обернулась унижением: брат упросил священника не выдавать метрику, а волостного старшину – не давать паспорт.

И все же он ушел. Работал на сплаве леса, молотобойцем, подручным кузнеца. Нищий, полуголодный, без прав. Ночью спал где придется, днем гнул спину за гроши. А вокруг была чужая жизнь – Рига, каменные дома, офицеры, купцы, господа.

Уже тогда он ненавидел их. За то, что они вправе. За то, что успешны. За то, что у них есть перспективы.

Чувство нашло выход в дни революция 1905-го года. Смута, которая охватила империю, ворвалась в его жизнь через учителя сельской школы, который объяснял старшим ученикам, почему мир устроен так несправедливо. Свое влияние оказали брат и сестра, которые состояли в большевистской партии и проводили подпольные собрания в доме.

Он обзавелся стареньким велосипедом и стал связным. Впервые почувствовал себя нужным. Человеком, от которого что-то зависит.

Первый арест – по ошибке. В участке били, но не усердствовали – так, для острастки. По дороге в Ригу он бежал, после скрывался. Потом была Германия – без языка, без денег, без надежды. Он вернулся ни с чем.

Империалистическая война. Чтобы не идти на фронт, он стрелял себе в руку. Его арестовали, поместили под стражу, судили. Находясь в изоляции арестантского отделения тюремного госпиталя, он наконец осознал: скрываться бессмысленно. Настоящая работа – не в бегах, а внутри, в самой армии. Среди гущи солдат.

Крушение монархии в феврале 1917 года и последовавший затем демократический хаос открыли для него и других разрушителей множество новых возможностей. Но даже отравленное ядом либерализма государство еще пыталось сопротивляться. Теперь – безуспешно.

Это показал май 1917-го. Произнеся на митинге антивоенную речь, он был арестован и предан полковому суду. Но его… оправдали.

За Февралем пришел Великий Октябрь.

Он стал латышским стрелком. Проводил аресты «реакционеров», охранял Смольный, выполнял «ответственнейшие поручения» правительства и лично товарища Ленина. В том числе в январе 1918 года участвовал в разгоне Учредительного собрания.

Дальше – служба в ВЧК, фронты Гражданской войны.

К моменту взятия Крыма в ноябре 1920 года он не только умел ненавидеть «классовых врагов», но и знал, как с ними следует поступать

Таким образом, к моменту взятия Крыма в ноябре 1920 года он не только умел ненавидеть «классовых врагов», но и знал, как с ними следует поступать.

И теперь все эти «бывшие люди» сидели в подвалах и ждали. Кто-то, конечно, надеялся. Что совершенно бессмысленно.

Он знал о происходящем в узилищах. Не потому, что спускался туда – зачем портить себе настроение? Вдобавок риск подхватить паразитов. Ему докладывали. Впрочем, он обладал достаточным воображением, чтобы представить происходящее.

«Аквариум» – люди по колено в ледяной воде. Подвал на Виноградной улице. Бывший угольный склад. Ни стульев, ни столов. Люди лежат на мокром каменном полу и тихо переговариваются, чтобы не сойти с ума.

Он усмехался, когда слышал эти подробности.

Все просто. Социальная революция не делается в белых перчатках. Чтобы построить лучший мир, нужно разрушить старый.

«До основанья, а затем…»

Но прошлое не уходило. Оно цеплялось за жизнь. В образе просителей и ходатаев (прискорбно, что среди них встречались и члены партии), которые наивно считали, что смогут его разжалобить. В листах бумаги с дореволюционным шрифтом – в условиях нехватки приходилось использовать чистую сторону документов царского времени. Даже забавно: на днях он видел опись национализированного имущества, составленную на обороте меню элитного ресторана. В самом облике этого края, который еще недавно именовался Русской Ривьерой, ведь здесь отдыхали цари и прочая знать. Даже пережив волну грабежей (он осуждал бесконтрольное расхищение, но сознавал его неизбежность), Ялта и Южный берег Крыма все еще сохраняли следы былого великолепия.

Впрочем, были и приятные стороны. Например, возможность пить дорогие вина. Те, которые ни он, ни его соратники не могли себе позволить в той жизни.

Стопка анкет перед ним стремительно таяла, превращаясь в другую – столь же объемную стопку. Те же листы бумаги, старательно заполненные графы. Но теперь на них – его резолюция.

«Расстрелять». Дата. Подпись.

Синий карандаш в его руке, казалось, жил своей жизнью.

Ставя очередную визу, он с удовлетворением отмечал: его автограф становится все более витиеватым, размашистым. Хоть вешай на стену. В будущем это определенно пригодится.

В помещении, где проходили заседания «тройки» (не всегда он был ее председателем, иногда – лишь одним из участников), висели клубы табачного дыма. Подручные – товарищи Чернобровый, Тольмац и Агафонов – периодически отпускали реплики по поводу отдельных фамилий. Какие-то находили смешными.

Не вслушиваясь, он присоединялся к веселью.

Дальше – вопрос исполнения.

Каждый вечер партии приговоренных к расстрелу гнали за город, где под покровом ночи казнили. Иногда он задумывался: быть может, это нерационально? Ведь многие из этих буржуев имеют образование, навыки и профессию. Труд, как известно, закаляет. Но эту привилегию следует заслужить. Кое-кого из них и в самом деле привлекали к работе – например, извлекать из воды имущество, брошенное Врангелем при эвакуации.

Как-то, идя по ялтинской набережной, он наблюдал за картиной принудительного труда. Понукаемые матерной руганью, вчерашние белоручки суетились, извлекая из холодной пучины автомобили, пушки и прочий скарб. Он усмехнулся: быть может, вода – лучшая чистка. Смывает с них спесь и дворянскую нежность. Об этом даже написали «Известия».

И все-таки он был убежден: заслужить снисхождение может не всякий. Чиновник военного времени, казак, офицер – даже не читая анкеты, он не находил смысла их миловать. Лагерь – и та привилегия, милость, которая недопустима.

Резюме было простым: если тебя пощадили – докажи, что ты способен стать «винтиком», полезной шестеренкой в механизме нового мира. Впрочем, таких было мало.

Шли дни. Стопки анкет на столе, казалось, не иссякали. Десятки, но чаще – сотни.

Иногда среди них попадались фамилии весьма известных людей.

Заместитель министра юстиции России Илья Ильяшенко; уполномоченный Комитета призрения и Всероссийского Общества Красного Креста Иван Бич-Лубенский, потомки знатных дворянских родов – князей Трубецких и Барятинских.

Когда-то они были всем. Теперь…

Конечно, в столь важном и ответственном деле не обходилось без добровольных помощников. Идеальные инструменты. Без них не построить светлого будущего.

Он, Эрнст Удрис, прекрасно это осознавал. Иной раз «сознательный гражданин» забежит на огонек, шепнет пару фраз про соседа, который говорит «контрреволюционные вещи». Или про бывшего офицера, скрывшего свое прошлое.

Итог – арест, заполненная анкета, подвал, размашистая резолюция – и «в расход».

Это было удобно. И эффективно.

Допрашивать? Какой смысл? Классовое происхождение красноречивее любых доказательств вины

Допрашивать? Какой смысл? Классовое происхождение красноречивее любых доказательств вины.

Некоторые приговоренные, к тому же, и так весьма долго пожили. Нужно освободить место под солнцем другим. Молодым, сильным, дерзким.

Княгиня Надежда Барятинская. Пожилая женщина, семьдесят три года, парализована. Статс-дама, бывшая благотворительница.

Донос. Обыск в доме. Все описали, изъяли.

Далее – рутинная процедура. Место исполнения приговора – усадьба ялтинского нотариуса Фролова-Багреева (расстрелян здесь же, вместе с супругой). Вместе с княгиней казнена ее дочь. Между прочим, беременная.

Но какое это имеет значение?

Он был вправе. Он стал всем.

1920 год подходил к завершению. Работы при этом не стало меньше.

Не вчитываясь, глаза председателя «тройки» скользили по графам: «бывший офицер», «дворянин», «полицейский», «священнослужитель», «чиновник». Каждая из этих формулировок равносильна смертному приговору. Сомнений не возникало. Он был хирургом, который отсекает гангрену. Чувства здесь неуместны.

В том числе – и к своим.

Двадцать первое декабря 1920 года. Двое незадачливых матросов – Павел Андросюк и Григорий Старокожко – расстреляны за то, что допустили побег осужденного к смерти. Следователь карандашом помягче вывел на полях: «За халатность целесообразно привлечь к принудработам на 3 мес.».

Прочитав резолюцию, Удрис недовольно поморщился. Либеральничает.

Взял карандаш, перечеркнул предложение следователя одной жирной линией и нарисовал свой вердикт:

«Обоих РАССТРЕЛЯТЬ».

В этом была высшая революционная логика. Даже свой, оступившийся, – мусор, который надо вымести.

…Над Ялтой нависало свинцово-серое небо. С моря тянуло холодом и гниющими водорослями.

Отвратительная погода. Проклятое место.

Отойдя от окна, Удрис вернулся к столу.

– Скверно, – протянул Эрнст Мартынович. – Думал, что зимой на юге теплее.

Сидевший неподалеку в кресле товарищ Тольмац ухмыльнулся.

– Я тоже когда-то так думал. Пока в Бердянске не посидел в воде. В апреле. Холодная, скажу я вам, штука.

Удрис поднял бровь.

– Апрель? Как это тебя… угораздило?

– Не сошлись с местными, – Тольмац потянулся, хрустнув шеей. – Вначале были покладистыми, после восстали. Наш Совет разогнали, меня самого чуть не прикончили. Пришлось притвориться убитым – пуля, мол, зацепила. Упал, а сам – в воду, под причал. До ночи просидел. Холодно, зуб на зуб не попадает, а вылезти нельзя – пристрелят.

Он усмехнулся, но глаза остались жесткими.

– Ничего, выжил. И вернулся. А тех, кто поднялся… – он разжал кулак, показывая пустую ладонь, – теперь уже нет… Революция, знаешь, не терпит сантиментов.

Удрис молча кивнул. Не поспоришь.

За окном завыл ветер.

Тольмац кивнул на стол, где лежала стопка новых папок.

– Ладно, хватит воспоминаний. Работа не ждет.

Удрис кивнул, потянулся за синим карандашом.

Конвейер работал. Усадьба Фролова-Багреева давно стала братской могилой.

Сброшенные в парковый бассейн тела казненных вытеснили воду, и теперь по склонам стекала рыжеватая сукровица.

Родственники тщетно пытались узнать о судьбе своих близких. Им отвечали по-разному: «отправлен в Сибирь», «на принудительные работы», «расстрелян». Последний ответ давали неофициально и только самым настойчивым. Или отчаявшимся.

Грифель карандаша скрипел по бумаге, оставляя жирный, нестираемый след. Так Эрнст Мартынович Удрис ставил крест на чужих жизнях, превращая их в безликие цифры.

В голове мелькнула сухая мысль: «Сентиментальничать некогда. Мир ломают только так».

Ни Удрис, ни Тольмац еще не знали, что пройдет не так много лет, и та же самая бездушная машина обратится против них

Ни Удрис, ни Тольмац еще не знали, что пройдет не так много лет, и та же самая бездушная машина, которую они столь рьяно обслуживали, обратится против них.

В 1937 году аккуратное, размашистое перо следователя НКВД выведет на анкете Рудольфа Яновича Тольмаца, начальника «Станкоимпорта», резолюцию: «Член контрреволюционной фашистско-террористической организации. Шпион. Расстрелять». 15 декабря 1937 года приговор будет приведен в исполнение. Без сомнений и сантиментов. Голая логика и целесообразность.

В 1938 году арестуют и Эрнста Мартыновича Удриса, в недавнем прошлом – судью Верховного Суда РСФСР, затем председателя Верховного Суда Узбекской ССР. Обвинят почти в том же. Он посидит в застенках, почувствует на себе леденящий душу страх арестанта, услышит ночные шаги в коридоре. Ему повезет – его выпустят. Но эти несколько месяцев он пробудет в роли жертвы. Той самой, на чью анкету когда-то так легко ложился его собственный роковой росчерк.

Впрочем, едва ли в тот критический час, под ослепительным светом лампы в кабинете следователя, во мраке и тесноте тюремных казематов кто-то из бывших карателей вспомнил декабрь 1920 года и Ялту, папки с анкетами арестованных и вереницы людей, которых они обрекали на смерть.

Цикл замкнулся.

Ничтожества, получившие власть, были сметены другими ничтожествами, которых наделили еще большей властью.

Какая из всего этого мораль? Ее нет. Только факты. И память.

Под сенью Ай-Петри, в Багреевке, на месте старой усадьбы, ныне стоит часовня. Под ней – земля, пропитанная кровью. Сотни имен возвращены из мрака забвения. О жертвах помнят. Их заслуги, их вклад в развитие страны и Южного берега Крыма сегодня оценены по достоинству.

А их палачи? О них тоже помнят. И даже время от времени пытаются увековечить их память. После смерти Сталина Рудольф Тольмац был реабилитирован и преподносился как уважаемый деятель. В Бердянске в честь него назвали улицу.

Но это ничего не меняет. Рудольф Тольмац от этого не стал ни «борцом за народное счастье», ни «строителем светлого будущего». Он остался тем, кем был: революционным экстремистом, деятелем красного террора, виновным в гибели сотен людей – и в конце концов разделившим их участь.

Как и Удрис. Как и тысячи других им подобных, которые шатали устои, заливали кровью страну, а закончили под резолюцией – чужой, но написанной тем же безжалостным почерком.

Синим карандашом.