Смерть председателя

Владеем сокровищем, которому цены нет, и не только не заботимся о том, чтобы это почувствовать, но не знаем даже, где положили его. У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, и сам хозяин не знает, где лежит она.

(Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. О Церкви)

Церковь многому научила меня. Например, принимать решения, не откладывая их «в долгий ящик».

В 1990-е годы, когда вся страна вновь обретала веру православную, не только меня мучил один вопрос, который я все никак не мог решить. Став ведущим и автором православной программы, я невольно стал в нашем городе человеком Церкви, ее проводником в самые широкие народные круги. И вопрос, который мучил меня, заключался в том, что я точно не знал, крещеный я или нет. Мама мне говорила, что втайне от отца, коммуниста «ленинского призыва», бабушка, ее мать, меня крестила. Но я хорошо знал, что мама моя порой могла что-либо присочинить, чтобы успокоить меня. Мама смотрела все мои передачи и документальные фильмы, и я как-то спросил у неё о моем Крещении – ведь я проповедую православную веру, значит, само собой разумеется, что я крещеный. Вот она и ответила утвердительно.

Но этот ответ не успокоил меня, я вновь и вновь задавал себе мучительный вопрос. А решить его с кем-то из священников казалось мне крайне неудобным: как же, разглагольствует по телевидению о вере, а сам некрещеный.

Наконец, я не выдержал и во всем признался отцу Евгению (Шестуну), который в те годы был моим духовным наставником…

Увидев мое смущение и даже отчаяние, он улыбнулся и дружески сказал:

– Да что же вы раньше-то не сказали? Зачем себя мучили? Есть особый чин в Церкви, называется он «докрещением», или «аще не крещен». Не один вы с такой проблемой столкнулись – время-то какое было! В скольких семьях детей тайно от родителей бабушки крестили! А многие, как вы, в этом сомневались! Готовьтесь, завтра же вас докрещу.

И, когда этот обряд надо мной был свершен, все также добродушно улыбаясь, батюшка сказал:

– Ну, вот, вы теперь как заново рожденный. Сейчас – без единого греха. Постарайтесь как можно дольше побыть в этом состоянии.

Последнюю фразу он уже произнес без улыбки – я и сейчас вижу выражение его лица.

В другой раз, как-то после передачи, в которой речь шла о Венчании, он, глядя на нас с Раей, сказал:

– А вы ведь, как я догадываюсь, не венчаны. До каких пор это будет продолжаться?

Я внимательно посмотрел на жену, актрису областного Академического театра Драмы.

И она серьезно и пристально смотрела на меня.

– Что ж, я к Венчанию готов.

– И я тоже, – ответила Рая.

Отец Евгений взял нас обоих за руки.

– Вот и хорошо. Давайте-ка выберем день, когда я вас обвенчаю.

День этот выпал на 15 ноября 1997 года.

На Венчании нашем присутствовало лишь несколько самых близких нам с женой людей.

Дома, когда уселись на праздничный стол, я спросил жену:

– Как ты себя чувствовала в церкви?

Она посмотрела на меня своими большими зеленовато-голубыми глазами, которые становились еще больше, когда ей выпадало играть героинь с драматическими, а порой и трагическими судьбами, как, например, Настасью Филипповну в лучшей ее роли – в спектакле по «Идиоту» Достоевского:

– Я как будто по воздуху летала, – ответила она. – Как будто была совсем в другой жизни.

Да, так она и сказала.

И я пишу об этом для того, чтобы вы вновь представили нашу Церковь в бывшем хлебном магазине, скромное убранство, дощатый крашеный пол, беленые стены с иконами, небольшой иконостас – обычное дело для той поры первых возрожденных храмов.

Но эта простота, скромность несли в себе величие и высоту Церкви, потому что не только у нас с женой невидимо наполнялись души тем горением, той верой, которая достигает Небес.

И в этом незримом пространстве мы действительно могли летать, потому что грешные и прегрешные наши души очищались и становились способными к полету

И в этом незримом пространстве мы действительно могли летать, потому что грешные и прегрешные наши души очищались и становились способными к полету.

Вот что дает нам Церковь, даже самая маленькая, перестроенная из магазинов, аптек и других неподходящих, казалось бы, помещений.

Совсем иные чувства возникали в душах людей, когда они не восстанавливали церкви, а уничтожали их.

Виталий Алексеевич Симонов, генеральный директор знаменитого 11-го Стройтреста, который возвел чуть ли не всю новую послевоенную Самару, почетный гражданин нашего города, рассказал мне историю семьи одного из известных в области председателей колхозов. Этот директор, Герой Соцтруда, орденоносец, делегат нескольких съездов КПСС, был фактическим хозяином довольно большого села. К нему приезжал отдохнуть и порыбачить сам первый секретарь обкома. Симонов строил у этого председателя колхоза, назовем его Николаем Ивановичем Петровым, новые дома, они подружились. А я узнал Симонова потому, что он взялся восстанавливать соборный храм в Екатериновке Безенчукского района, где у нас с женой был низенький летний домик.

Виталий Алексеевич рассказал мне, как Петров в своем селе храм разрушил – собственными руками.

Это рассказ так впечатлил меня, что я хотел сделать передачу или даже, если удастся, фильм. Вот и рассказал о своем замысле отцу Евгению в одну из моих поездок к нему в Подгоры, где он восстанавливал церковь Ильи Пророка.

– Понимаете, отец Евгений, – говорил я, – конечно, я изменю фамилии и имена, потому что Симонов мог что-то невольно не совсем верно изложить, да и другие соображения тут вступают в силу, но суть событий Симонов мне передал точно – в этом он меня твердо уверил. Рассказывал он так.

…В селе, как водится, стояла добротная деревянная церковь. Ее при советской власти не закрыли – были в селе богомольцы неробкого десятка, сумели церковь защитить.

Но вот колхоз набрал силу, выдвинулся в районе, а потом и в области. Петров, человек деятельный, энергичный и, главное, умеющий объясняться с начальством, вывел колхоз в передовые. И как-то так повелось в районе – когда сверху поступало какое-нибудь новое задание, за выполнение его раньше других брался Петров. И в райкоме партии стали и сами звонить и приезжать к Николаю Ивановичу – зная уже, что он не подведет. Высокий, плечистый, рукастый, он уже одним своим присутствием показывал, что готов взяться и выполнить любое задание. В те «авральные» времена, когда задания эти казались невыполнимыми и даже нелепыми, Петров брался за них без всякого сомнения и колебания. Расчет у него был прост: работу он начинал рьяно, а когда она буксовала, мчался на своем «газике» в район – и не просил, а требовал помощи.

Начальству приходилось выкручиваться, пускать в ход средства даже негодные, вроде доставания запчастей, кормов или чего еще «по блату», через друзей или хороших знакомых.

В итоге Николай Иванович преуспел на районном уровне, а потом завел почитателей и в обкоме.

В селе стали ездить «за опытом», проводить там разные совещания и конференции. И вот однажды начальство заметило Николаю Ивановичу про церковь: «нехорошо это», тем более когда сам генеральный секретарь развернул кампанию по «окончательной победе над церковниками» и даже обещал показать по телевизору «последнего попа».

Николай Иванович приказал церковь снести. Но никто из сельчан за эту работу браться не захотел

Николай Иванович приказал церковь снести.

Но никто из сельчан за эту работу браться не захотел.

Тогда Николай Иванович, рассердившись, отдал приказ через главного механизатора МТС.

Но и на МТС что-то долго не приступали к работе, хотя время поджимало – близился приезд какой-то важной делегации, где должны были быть и какие-то иностранцы, Николая Ивановича предупредили об этом.

И, как всегда, он заверил, что все будет в полном порядке – и с техникой, и на фермах, и на полях.

И скатерть-самобранка в березовой роще, с самоваром и национально-русским угощеньем, будет раскинута.

Все это подготовили, а за рычаги бульдозера по-прежнему никто не садился.

Наконец нашелся один мужичонка, бывший в прошлом тракторист, а теперь вольноопределяющийся.

Дело происходило летом.

Бульдозер выкатил на небольшую площадь у церкви.

Несколько женщин и пацанов стояли у магазина.

Какая-то старушка вскрикнула:

– А ба!.. Неужто?

– В бульдозе-то кто?

– Да энтот, алкаш.

Смотрели, как бульдозер разгоняется.

Раз!

Деревянные стены затрещали, несколько досок проломилось.

Рыча, бульдозер отъехал назад.

Снова стал разгоняться.

Два!

Еще несколько досок затрещало и выломалось.

Но стена еще держалась.

Три!

Церковь содрогнулась.

Купол с крестом покачнулись.

Но не упали.

Народ у магазина и у края площади стал прибывать.

Появился и Николай Иванович.

– Чего выстроились? Нечего глазеть! Разойдись!

Но никто не тронулся с места.

– Нехорошо это, Николай Иванович, – громко сказала пожилая библиотекарша.

– Останови его! – крикнул бывший главный агроном, ныне пенсионер. – Кому церковь мешала? А?

– Мешала! – громко и властно ответил Петров. – Приказ из области! Вам известно – у нас будет всероссийское мероприятие!

Бульдозер опять разгонялся.

Три!

Металл врезался в стену.

И застрял в ней.

Мужичонка дергал рычаги, но бульдозер не мог податься назад – пыхтел, рычал, но не двигался.

Николай Иванович увидел главного механика и приказал принести кувалду, лом, топоры. И чтобы за работу взялись еще человек пять.

Видя, что снос церкви не остановить, главный механик выполнил приказание.

Бульдозер, наконец, вырвался из западни.

Мужичонка весь вспотел, ерзая на сиденье.

Петров в сердцах махнул рукой, схватил неумеху за видавшую виды ковбойку так, что она затрещала.

И, чтобы воодушевить на работу односельчан, показать, что снос церкви дело решенное, и нечего тут пустобрехством заниматься, что, дескать, Бог за это накажет, как бабки судачили, – вытряхнул из кабины мужичонку, сам сел за рычаги.

Он был опытный водитель, какими только машинами ни управлял.

Вырулил на середину площадки, выбрал правильный угол атаки, нацелившись на угол церкви, дал предельную скорость, двинув машину вперед.

Раз!

Металлические лезвия отвала, как называется передняя часть бульдозера, срезали угол церкви.

Петров успел сдать машину назад, так что стена, падая, не задела бульдозер, а рухнула на землю, подняв тучу пыли.

Дальше работа пошла легче.

Петров даже вошел в азарт.

Стены трещали, падали.

Купол с крестом валялся в пыли.

Часть стены, на которой масляными красками был написан Вход Господень в Иерусалим, тоже валялась в пыли.

Петров заставил сельчан заняться уборкой площади.

Люди уже не сопротивлялись, потому что нехорошо видеть развалины церкви.

Совестно.

Впрочем, так думали только бабушки да дедушки. Редко кто еще.

Обломки стен с кусками росписи, в том числе Спасителя, ехавшего на ослике, унесли к себе домой, спрятали, как и иконы, которые заранее удалось спасти

Обломки стен с кусками росписи, в том числе Спасителя, ехавшего на ослике, унесли к себе домой, спрятали, как и иконы, которые заранее удалось спасти. В сараях, на чердаках, надежно укутав их рогожками или еще чем-то.

Трудились до позднего вечера.

И еще на следующий день.

– Это все еще предыстория, – говорил я отцу Евгению. – Вся соль впереди.

Видя, что меня слушают с интересом, я продолжил.

…Конференция прошла успешно, секретарь обкома остался доволен. И приезжие дивились прекрасным новым домам, построенным для колхозников, настоящему машинному парку, в котором стояла современная техника, замечательному музею, в котором на стендах запечатлены были победы колхоза имени Ленина.

Но все же у некоторых экскурсантов, особенно журналистов, закрадывалось подозрение: а не показуха ли все эти достижения? Как это Петрову удалось содержать и, главное, приобрести столько техники? Ее, пожалуй, хватит на целую межрайонную МТС. И почему у секретаря обкома лицо так и сияет, когда он рассказывает о достижениях колхоза и его славного председателя, дорогого Николая Ивановича. Ведь соседние-то колхозы и совхозы – беднее бедного. Неужто Николай Иванович и впрямь как киногерой из фильма «Председатель» в исполнении замечательного Михаила Ульянова?

Но сомнения недолго волновали приезжих, скатерть-самобранка в березовой роще всех успокоила.

Однако радость и благополучие Николая Ивановича оказались недолгими.

Внезапно заболела жена. Повез ее муж в обкомовскую больницу. Тщетно – рак

Внезапно заболела жена. Повез ее муж в обкомовскую больницу.

Тщетно – рак.

Растаяла прямо на глазах.

То ли оттого, что Николай Иванович тяжко переживал за жену, то ли еще почему, сам стал резко сдавать.

А тут еще несчастье с сыном.

Глупо как-то получилось.

Как раз рядом с той самой березовой рощей зачем-то захотелось ему отдохнуть прямо в поле. Лег, уснул меж колосьев. А тут комбайн начал уборку хлебов.

И…

Хоронить сына пришлось в цинковом гробу

Хоронить сына пришлось в цинковом гробу.

Совсем плох стал Николай Иванович. Все храбрился: «Ничего, и не то переносил, выдержу!»

Нет, не выдержал.

Говорят, умирал в страшных муках. Обезболивающие уколы действовали почему-то очень короткое время.

Похоронили Николая Ивановича как-то спешно, без положенных почестей. Видимо, потому что пришло новое время.

Колхоз быстро стал разваливаться. Новые проворные люди, которых называли бизнесменами, по частям раскупили всю технику. Фермы пришли в упадок, потому что дояркам нечем стало платить. Да и полеводство стало угасать – некому стало работать.

Все немалое состояние Николая Ивановича, включая и городскую квартиру шикарную, которую он приобрел для дочери, – все досталось ей одной.

Состояние родителей она быстро промотала, квартиру пришлось то ли продать, то ли отдать какому-то любовнику

И у неё, что называется, закружилась голова. Стала она жить как светская преуспевающая молодая женщина, какие появились не только в столицах, но и на периферии. Ночные клубы возникли и в Самаре, да еще с чудесами, как, например, искусственный водопад в роскошном зале.

Для молодых элегантных хищников Петрова оказалась легкой добычей.

Состояние родителей она быстро промотала, квартиру пришлось то ли продать, то ли отдать какому-то любовнику.

Так или иначе, она появилась в родном селе.

Но и родной дом продала, потому что стала пить.

Умерла Петрова в полной нищете.

Хоронили ее за государственный счет.

…Вот и вся история семьи Петровых, которая была стерта с лица земли.