Никогда не думала, что так скажу, но доверяйте только официальной информации! И Богу! Нет, про Бога я всегда говорю, а вот про информацию…
На самом деле, это сказала не я, а Наталья – женщина, с которой мы познакомились в Крыму в санатории. Но я поддерживаю ее двумя руками.
Я смотрела на Наталью совершенно другими глазами. И было, если честно, стыдно…
Мы сидели рано утром у меня в номере, пили кофе и болтали. Перед завтраком она забежала, чтобы занести валерьянку:
– Вот, возьми на всякий случай. А то на тебя ночью больно было смотреть.
Я была ей очень благодарна. Успокоительные – это то, что у нас здесь каждый должен иметь в аптечке. А еще я смотрела на Наталью совершенно другими глазами. И было, если честно, стыдно…
Я впервые увидела, что такое паника
Но о ней я чуть позже напишу. Сначала нужно объясниться насчет официальной информации.
Случилась у нас здесь ночь, когда было страшно. Мы слышали не только, как сбивали, но и как жужжали беспилотники. Не самолетного типа, а «фапы». Казалось – прямо у нас под окнами. Это еще страшнее.
А потом – взрыв. Через три дома. Огонь, дым, запах гари, пожарные машины. Впечатлений, конечно, на месяц вперед. Даже у моей Маши с синдромом Дауна. Но тут уже я сама виновата. Схватила ее – она и проснулась. А так бы спала и не слышала ничего.
Но больше грохота ее напугал «ажиотаж», который творился в санатории.
В эту ночь я впервые увидела, что такое паника. Не такая, конечно, когда люди давят друг друга насмерть, но все же. Пусть простят меня женщины (я сама женщина, кстати), но женская паника, особенно когда на руках дети-инвалиды, из-за чего у многих нервная система и так расшатана, – это, конечно, впечатляет.
Все решили, что в номерах оставаться опасно, и повыскакивали в коридоры. Часть помчалась на первый этаж к охраннику и парню на ресепшен. Кто-то просто с детьми, кто-то – с детьми и одеялами, кто-то с «тревожными чемоданчиками», кто как это понимал. Как будто эти немолодой мужчина и совсем юноша, сами растерянные, могли нас всех спасти. Но они как-то очень быстро собрались и начали всех успокаивать.
И все было бы нормально, но тут запричитала одна мама:
– Что это?! Что это?! Что происходит?! Мы все умрем?! Господи! Мы умрем! Все!!! Я меняю билеты!!! Я завтра уезжаю!!! Кто – истеричка?! Я – истеричка?! Да по вам завтра так лупанут, что сами побежите как миленькие! А меня уже здесь не будет!
Если честно, примерно так я веду себя в самолете. Только никуда из него не пытаюсь «уехать». Пока, по крайней мере.
«В смысле – спите?!»
Следом за ней заметалась еще одна, и пошла волна… И вот уже кто-то видел ракеты, чуть ли не атомные бомбы. И вот уже погибшие. И море пострадавших… Разбомбили корабли… Снесли дома…
– Это три года назад было. И то, – попыталась я вставить.
– Правда? Но и сейчас то же самое, просто нам не говорят!
– А вы знаете, что сегодня опять воздушная опасность? Вот же – вот, – стучали мне на следующий вечер в дверь и показывали на экран телефона. – И мне сказали, что завтра будет еще хуже, потому что Курбан-байрам…
– Что?! При чем тут Курбан-байрам?! Мы вообще-то спим.
– В смысле – спите?!
– Здесь каждый день предупреждение. Просто вчера было громко.
– Правда? Все, я уезжаю!
И вот уже больше пятнадцати человек меняют билеты и уезжают. И баламутят чаты.
Может, они и были правы. Следующие ночи тоже выдались шумными. И спать было, мягко говоря, дискомфортно. От этого еще страшнее. Когда ты просто напуган – это одно. А когда ты напуган и несколько ночей не спал – все гораздо хуже…
Я теперь знаю, что «дрожать как осиновый лист» – это в прямом смысле, а не в переносном
Но все равно – всего этого не было, что несла эта «волна». Понимаете?! Да, мы очень испугались. И я испугалась! Очень! Я теперь знаю, что «дрожать как осиновый лист» – это в прямом смысле, а не в переносном. И прекрасно понимаю одну маму, которая с сыном несколько ночей спала в шкафу.
Но этого ничего не было! Ни кораблей, ни погибших, ни раненых, ни байрама. По крайней мере – в этот раз. Нет, байрам был, но сам по себе, безотносительно…
Но люди бегут… Каждый день люди меняют билеты. А те, кто всех взбаламутил, – остаются. Такой вот странный парадокс.
Она просто смотрела на всех с презрением
Были, справедливости ради, и другие реакции.
– Да вы задолбали! Дайте поспать! – высунулась из номера одна мама.
Мы, правда, не поняли: это кому?! Нам, бегущим по коридору – волосы назад, нашим ПВО или украинским беспилотникам?
– Не могли позже все это начать, у меня голова еще не высохла! Куда я побегу сейчас с мокрой головой?! – возмущалась другая…
А бабушка и прабабушка с внучкой с синдромом Дауна, о которых я уже писала, спали и ничего не слышали. И очень удивлялись утром в столовой, когда мы все ходили с многозначительными лицами.
И Наталья… До той ночи она мне не нравилась (но я перед ней уже покаялась). И не только мне.
Ничего такого она не делала. Просто как будто бы смотрела на всех с презрением, словно сквозь. Я с ней здоровалась – вроде в одном корпусе живем, кивала ей, улыбалась. А она – ноль внимания. И тоже взгляд такой – сквозь меня.
Однажды на набережной я подошла к ней (Маша побежала играть с ее ребенком), что-то сказала. Уже не помню – что. Она даже не повернулась. А ее ребенок зарычал на мою дочку. Мы развернулись и ушли. И я решила для себя, что больше к «этой заносчивой невоспитанной тетке» не подойду никогда.
И мы с другими мамками обсуждали ее – надо же такой быть.
А она к нам – с конфетами
А потом была та ночь…
Мы бегали с нашими детьми по коридорам и этажам, меня трясло, и тут к нам подошла Наташа (я тогда, правда, не знала, как ее зовут):
– Девчонки, а хотите конфет?
И она протянула нам коробку с шоколадом.
Мы удивленно на нее вытаращились. Чем-то уж очень инородным были в такой, как мы думали, катастрофической ситуации ее конфеты. Но это на нас и подействовало. Мы стояли, жевали. Дети перестали плакать и тоже ели. Кто-то уже пил чай. Ну и обсуждали-обсуждали. Все те «абсолютно достоверные факты». А Наталья больше молчала.
«Я доверяю только официальной информации», – ответила она. И добавила через пару секунд: «И Богу…»
– А что вы думаете? – спросил ее кто-то.
И она ответила:
– А я доверяю только официальной информации.
И добавила через пару секунд:
– И Богу…
И я тогда поняла, что она триста раз права. Пусть официальная информация часто не договаривает. Или вообще не говорит. Но домыслы, истерика и паника – еще хуже.
Не слушайте никого! И меня не слушайте! У страха глаза велики.
И Богу!!! Главное – доверять Богу!
…Нужно было расходиться. Хотелось спать, да и стихло.
– Все, больше ничего не будет, – говорил охранник. – Они больше не будут стрелять.
– Ага, им мамка поздно гулять не разрешает, – пошутил кто-то…
А утром Наталья постучала ко мне в номер с валерьянкой. Видимо, ночью я выглядела совсем жалко…
Мы говорили… Я удивлялась: куда делась та «заносчивая тетка», которая не удостаивала никого ни словом, ни взглядом, ни кивком головы?..
Но все было просто. Оказалось, что после гонконгского гриппа, которым она переболела в прошлом году, у нее случился микроинсульт, и одно ухо оглохло. И если подойти с его стороны, можно говорить что угодно – она все равно не слышит. А еще начались проблемы со зрением. Оно у нее и так было плохим. А тут вообще упало.
Я заметила, наконец, что Наталья в очках. До этого она их не носила.
– У меня воспалился глаз, и я не могла надеть линзы. А очки сын сломал. Вот вчера сделала новые. Я не плохая, я просто ничего не видела и не слышала, – улыбнулась она. – У моего ребенка, кстати, РАС. Он рычит, но это не со зла. Он разговаривает так.
Вот так все оказалось на самом деле. А мы: «Злая, высокомерная»… А она к нам еще и с конфетами и валерьянкой.
Удивительно, что она – единственная из нас, которая тогда сказала про Бога, – оказалась нецерковным человеком. Но душа, наверное, чувствовала.
А бабушка и прабабушка девочки с синдромом, когда в очередной раз ничего не слышала, узнав, радостно сказали:
– На все воля Божия. Кому суждено быть повешенным, не утонет.
Отдыхаем, в общем. Оздоравливаемся. И молимся-молимся… Как же летит молитва в такие моменты. И сразу откуда-то появляется время на утреннее и вечернее правило. И на службы. И крестишь все и вся: себя, ребенка, стены, пол, потолок, кровати. И читаешь девяностый псалом. Дрожат-то прожилки…
«Так ему и надо!»
Я потом все думала: а ведь это обычная, увы, история. С Натальей – в смысле. Такая простая, примитивная даже. И такая нередкая. По крайней мере – для меня.
Смотришь на кого-то… Осуждаешь, раздражаешься, накручиваешь себя. А потом раз – и видишь, что ничего-то ты на самом деле не видишь
Смотришь на кого-то… Что-то тебе кажется, что-то себе думаешь, а чаще – надумываешь. Осуждаешь, раздражаешься, накручиваешь себя. А потом раз – и происходит что-то. И видишь, что ничего-то ты на самом деле не видишь. Пелена перед глазами, сотканная из твоего собственного самомнения и нелюбви. Что это не «противная тетка», а твой евангельский ближний. А то, что ты видел, – это у тебя внутри. Вот и все.
И поэтому не надо никого судить и осуждать. Не только, конечно, поэтому. Но и поэтому – тоже. Все бывает совсем не так, как нам кажется.
Показательную историю рассказала мне недавно одна знакомая регентша. Ехала она на машине по деревне. Видит: на дороге кот. Кто-то сбил.
– Мертвый, но теплый еще. Буквально за несколько минут до меня сбили и уехали. Я взяла этого кота на руки, чтобы отнести в сторонку. И тут из дома выбегают мальчишки:
– Это наш кот! Наш!
Смотрят на меня ТАКИМИ глазами… И тут я понимаю: они уверены, что это я его убила. И ничего им объяснить невозможно – не поверят. Вот так…
Еще одну историю вспомнила. Давно это было – рассказали…
В семье родился ребенок с синдромом Дауна. И отец ушел из семьи.
Городок там маленький – все всех знают и обсуждают. Вот и его обсуждали. Что такой, мол, гад – бросил ребенка-инвалида.
Потом нашелся местный герой, который на брошенной женщине женился.
– Не побоялся взять с таким «приплодом», – удивлялись все вокруг.
А «гад» так и не женился ни на ком.
– Так ему и надо, помрет в одиночестве. Кому такой нужен? – рассуждали люди.
Шли годы, много лет, так все и жили. Кто-то из героев умер уже. А потом выяснилось, что никто никого не бросал ни с каким инвалидом. Еще до рождения ребенка женщина изменяла первому своему мужу с тем – с «героем». А потом вообще законного супруга выгнала. И они со вторым поженились. Чей ребенок – вообще непонятно. Но первый ее до самой смерти своей любил. И чтобы не пачкать имя женщины, молчал. Терпел поношения. Еще и алименты платил.
И так бывает, оказывается… Но главное – все было не так, как думали. Как были уверены.
Проклятый абьюзер
Или вот еще история. Случилась она несколько лет назад в Шамордино. Мы тогда пошли с Тоней и маленькой еще Машей на источник.
Там крутая длиннющая лестница, осилить которую – целый подвиг. Я, честно говоря, хотела сдаться еще на спуске. Но шестилетняя тогда Тоня уже умчалась вперед и пропала.
И вот спускались мы с Машей. Ступенька – пять секунд стоим, ступенька – пять секунд стоим… Я пыталась взять ее на руки, но она хотела сама. Отталкивала меня и чуть не улетала вниз головой.
Я с ужасом понимала, что нам предстоит еще и подниматься. Не останешься же внизу на источнике. И как я попру дочку обратно, вообще неясно.
И тут мы в кого-то уперлись. Кто-то, пыхтя, поднимался нам навстречу. Подняла я голову – мужчина. Высокий, широкоплечий, молодой.
Боюсь соврать, но стояли мы друг напротив друга не меньше минуты. Я – бедная, уже обессилевшая на той лестнице мать с плохо ходящей маленькой дочкой-инвалидом. И этот здоровяк, который даже с места сдвинуться не хотел, чтобы нас пропустить.
А еще он смотрел на меня, на Машу так зло – прямо ненавидел. И даже как будто зарычал что-то. А сзади него, видимо, жена. Такая вся из себя красотка:
– Боренька, Боренька…
Я до сих пор помню, что он – Боренька…
– Все хорошо, Боренька, все хорошо…
И по плечам его гладила, как будто успокаивала. В итоге я просто взяла Машу на руки и обошла их.
Кое-как спустились, окунулись. Водички святой попили, умылись, помолились, освятились. Все чин чинарем, паломники же.
«Созависимые отношения, не иначе. Абьюзер проклятый», – думала я
Правда, всю дорогу, пока мы вверх карабкались, у меня перед глазами Боренькино перекошенное лицо стояло и как он нас с Машунькой пропустить не захотел. И «фифа» его: «Боренька, Боренька. Не волнуйся»…
– Созависимые отношения, не иначе. Абьюзер проклятый.
Маша еще и на руки попросилась. А лезть наверх и налегке непросто.
И чем тяжелее мне становилось, тем чаще я поминала Бореньку. Как будто это он был во всем виноват.
А когда мы, наконец, достигли долгожданного верха, выяснилось, что Тоня забыла на источнике кофту. Бореньке вообще, наверное, икалось, как никогда.
Окунались, в общем, в святой источник.
Пошли в трапезную. Нам посоветовали не «основную», а какую-то вроде бы для трудников:
– Там и первое, и второе, и компот – все бесплатно.
Настроение начало улучшаться. Там нас встретила чудесная женщина. Не успели мы и слова сказать, как она сама начала суетиться:
– Вон у нас щи, а вон – каша. Есть еще компот и повидло. Берите, кушайте. Молочко наливайте, у нас свое, натуральное.
Откуда-то из-за спины закричала Тоня:
– Мама, мы уже сели. Так кушать хочется!
Повернулась я с тарелками и вижу, что девочки сидят рядом с… Боренькой и его дамой. А рот у него прямо скривился от злости.
Но не пересаживать же девочек. Двинулась к ним со своими супами. А там такие длинные столы были с лавками. Чтобы сесть, надо, чтобы другие встали и пропустили. А Боренька не встает. В щи свои уткнулся.
– Перелезьте, пожалуйста, сами, – обратилась ко мне дама.
Ну что… Перегнулась через скамейку, тарелки поставила. Потом юбки свои задрала (в пределах разумного, конечно), раскорячилась и полезла.
Поели. Девчонки добавки попросили, я опять через лавку полезла. Вернулась, красная уже от злости на Бореньку этого. А он вдруг повернулся к нам и… положил перед моими дочками пакет с пирожками. И рот скривил. И замычал что-то…
Смотрела я, а глаза-то у него – добрые. И не кривился он, а улыбнуться пытался, но не мог.
Встал Борис, кивнул нам и похромал к выходу. И замычал опять. От боли. Зубами скрипел. Как там, на лестнице.
Смотрела я ему вслед и чувствовала, как лицо у меня краснеет…
А жена Бори, Валя (мы с ней познакомились потом), руку через стол протянула и погладила меня по плечу, как его:
– Не переживайте, бывает.
Поняла все.
Борис несколько лет назад в аварию попал. Ногу ему оторвало, чудом не погиб. И травму головы получил. Говорить перестал, судороги у него начались.
Поднимался он по той лестнице со своим протезом и стонал от боли. Не рычал. Не на нас с ненавистью смотрел, а еле терпел. Поэтому и пропустить не мог.
– Я уже и не объясняю никому, – говорила Валя. – Как-то попросила в метро парня место ему уступить, а тот: «Если инвалид, пусть дома сидит». А муж хоть и не говорит, но слышит все.
Валя любимого Бореньку по плечам гладит, защищает. От таких, как я… Всю свою жизнь больному мужу отдает. А я – «созависимые отношения»…
Потому и гладит Валя любимого Бореньку по плечам, защищает. От таких, как я… Красавица, умница, молодая еще. Всю свою жизнь больному мужу отдает. «Созависимые отношения…»
Вот такая история. И все равно каждый раз – на одни и те же грабли…
Источник: https://pravoslavie.ru/177988.html
